Наир из Митхимляны

Он столько раз был близок к смерти, что трепета перед ней не осталось совсем. Когда его разбудили среди ночи, Наир поднялся с неохотой. Он попросил лишь умыться, и ему дали на это время. Нечему было удивляться. До падения Лои тугкор мог ещё надеяться, что его выкупят или обменяют на пленника-авету. Теперь, когда Гильде Рил оказался погребённым под руинами собственной резиденции, а Вард Орм в оковах ожидал суда Мисахи, рассчитывать на лучшую долю не приходилось. Висеть рядом с проповедником и голосом тугкоровского народа было бы честью для Наира, но невысокого он полёта птица. Такого и судить не станут — тихо уморят и зароют где-нибудь. — Ты скоро там? — Иду, господин. Наир жалел только, что рубашка его не такая свежая и чистая, а куртка и вовсе превратилась в тряпьё. Да и сам он — бледная тень прежнего себя. Тугкор не думал раньше ни о чём таком, но ведь говорил же Думуз, что юных, не знавших женщины Великая мать встречает в образе невесты. Для непросвещённых звучало дико, но истинно Она — непостижимая и таинственная, сердобольная Мать и желанная Возлюбленная. Не всё следовало понимать грубо и прямо. Она встретит его на той стороне, где одеянием его духа будут вера и преданность. А здесь всем и вся распоряжалась Хелла, лишённая благословений Великой матери — теплоты, грации, женской красоты. Камень не даёт ни цвета, ни плода. Авета ждала его в холле, и с ней — другая женщина, совсем молодая. Наир будто видел её раньше, но не мог вспомнить, где. Смутно знакомы были ему и нежное упрямое лицо, и холодноватый сумрак спокойного взгляда. Золотые волосы горели живым пламенем — красавица, кто бы спорил! Тугкор улыбнулся было — да вовремя вспомнил про свой беззубый рот. Но к чему улыбка? Зря залюбовался он: зелёная форменная куртка женщины была не с чужого плеча и не для вида. Наир отличал, как сидит полевая одежда на тех, кто её носит — как Думуз. И, сколько ни чисти, ни приводи в порядок, будет она словно осевшей пылью покрытая, и духом развороченной земли, дымом веет от неё. Морской узор блестел на рукаве, а над ним — нашивка. Широко раскинуло ветви могучее дерево — очевидно, шламир, но таких не найти в Митхимляне — и человеческий череп белел у его корней. У пленника перехватило дыхание. Лес. "Непокорённые" — потомки и наследники смертных, поддержавших авет во время Великого восстания. Наиру так и не довелось встретиться с ними в бою, но жестокость их легко было вообразить. И не было тайны в том, что самые бесчеловечные приказы Мисахи они выполняли с радостью и охотой. Но не приветствовать её тугкор не мог. Пусть Хелле достаточно было склонённой головы — с дочерью непокорённых всё иначе. — Благо вам и честь, Либуше, принцесса Гли-Шилетская, — имя пришло само. Женщина вспыхнула и, смешавшись, расстегнула куртку — это аветийские хитро завязывались вверху, а справиться с двумя пуговицами и "молнией" — дело пары мгновений. Теперь скрывать круглый живот беременной ей было не легче, чем Наиру — своё увечье. Хелла промолчала, но меловые губы её дрогнули. С тревогой смотрела авета на свою смертную сестру. Та ответила пленнику — тихим ровным голосом: — Благо и вам, Наир из Митхимляны. — Наир, — он поправил её, хотя раньше не смел. И нелепо, глупо вышло — она-то назвала его правильно! Если бы тугкора пожелали сейчас наказать, то были бы в своём праве. — Наир, — женщина растерянно моргнула. Хелла не сводила с неё испуганных, сверкающих зарницами глаз. — Ты не в себе, тугкор, — авета была разгневана как никогда, — ты последуешь за госпожой туда, куда она поведёт, и будешь делать всё так, как она скажет. Ты понял меня, сын Змея? Разумеется. Не могли же они покончить с ним прямо здесь! Женщина привела тугкора к машине — высокой и без верха, изрисованной лесными рунами. В награду за стародавнюю помощь аветы позволяли "непокорённым" многое: то были не просто узоры или надписи, но живая сила, заключённая в знаки. Тугкоры могли лишь мечтать о подобном — или сражаться за своё право. — Я Марила. Марила Ар-Нелл, — она села за руль. — Поскорее! Страшно представить, на какое злодеяние способен человек с таким прозванием! И слова Марилы звучали как приказ, но тугкор всё же оглянулся, помедлив. Над его тюрьмой не было звёзд, но Наир знал, как много их в бескрайних небесах — и он их все увидит. В просторных полях, в зеленеющих лесах бродила манящая, сладко-томительная весна — и он её прочувствует, сколь мало ему ни было бы отпущено. Хорошо, что случится не здесь, где глухо, спёрто и мертво. Тугкор улыбался. — Почему вы медлите, Наир? Вам же велели! — Это побег? — он забрался на переднее сидение справа. — Похищение, Наир! Нечистый бы вас... Загудел мотор, и необыкновенное волнение овладело тугкором. Ворота открывались с непереносимым, сердце царапающим скрипом, а за ними шумел ветер — тысячи бьющих, беспокойных крыл! Машина ворвалась в ясную весеннюю ночь. От свежего ли воздуха, ударившего в лицо, или от разрешившегося наконец неведения слёзы полились из глаз Наира. Тугкор замер, боясь пошевелиться и от всей души надеясь, что Марила ничего не заметит. Тёмного страха смерти не было в нём, тоска не давила больше на грудь. Он не удержался — всхлипнул, так по-детски, беспомощно, позорно, и женщина обернулась. — Милосердная Мать! Вы подумали, что я везу вас, чтобы, — она не посмела произнести это вслух. — Вы правда так подумали? Бедный! Марила остановила машину, взяла Наира за руку. Ему только и оставалось, что мотать головой. — Боги, я и не подумала, что вы уже долго в этом... Но вам не сделают ничего плохого, я могу вам это обещать! И я не предложила сразу, ехать ещё далеко — там, на заднем сидении, кусок пирога... Наира передёрнуло от мысли о том, что будет с его желудком от мучного в такое время. — Я не голоден, госпожа моя. — Вы необычный человек, Наир, — она отпустила его руку, снова завела мотор. — Когда вы назвали меня тем именем, священным для нас... Всё, как рассказывал о вас Зорко... — Вы везёте меня к нему? — ладонь тугкора горела. — Госпожа. Вы его жена? — Зорко мёртв. Я его вдова. Наверное, ему надо было проявить сочувствие: беда для женщины — остаться одной с ребёнком без мужа, без опоры и защиты. Но ведь смерть в бою для воина — дело нередкое. А Зорко был воином, и этого не отнять. — Павшие на поле брани прославлены, — полушёпотом произнёс Наир. — Его ночью убили в столице, изрезали всего... В этом тоже не было чего-то совершенно удивительного. Кто попирает Змея, наступая ему на главу — будет ужален в ногу, и должен быть к тому готов. Так было всегда, и сами аветы не стыдились разить сломанным клинком. К тому же когда-то Элред Ар-Нелл бросил бомбу в аветийского короля, а потом добил ножом уже безоружного старика. — Агенты Мисахи, — добавила Марила. — Что? — Наир закашлялся — от неожиданности. Ему вдруг стало не по себе. Безусловно, Мисаха коварна и жестока — и даже больше, если способна расправиться с собственным сыном. Но для чего Мариле рассказывать об этом ему, тугкору и пленнику? Что нужно этой женщине? — Вот так, — кривая улыбка не испортила её красоты. — Бывает же такое, да? — Мисаха вероломна и беспощадна и к своим детям, и к чужим. Я не понимаю, почему вы всё ещё держитесь за неё и как вам не мерзок морской узор, — Наир понимал, что укоряет Марилу — а ей ведь и без того непросто. Но он не знал её целей и намерений, а потому был вправе защищаться, как пожелает. — О да, — Марила держалась прекрасно, ни слезами, ни единым нечаянным жестом не показав слабости. — Зорко предупреждал, что вы исключительно преданы тугкоровским мятежникам. Это даже похвально. Но вы точно уверены, что тугкор? И аветы, и завоеватели брали молодую кровь исконных жителей Острова и приписывали себе. Что же, всё оказалось проще простого. В "непокорённые" его ещё не звали. — Уверен, госпожа моя. Я тугкор, — сколько раз ему приходилось произносить это перед лицом врагов! — Безусловно, во мне течёт и кровь местного, исконного народа, но мудрейшие из него стали арейджами, от аветийского рабства перейдя на службу тугкорам. — Арейджа означает "покорённый", — напомнила Марила. — Все мы покоряемся: сын — отцу, боец — командующему. Нет ничего дурного в том, чтобы подчиняться справедливой власти. — А, вот оно что... Вам не откажешь в разуме, Наир из Митхимляны. Голосом её стал будто прозрачным, как лёд, и тугкор терялся: что за ним — упрёк, издёвка? И как следует ответить? — Благодарю, госпожа моя, — он решил, что лучше быть вежливым. — Я с Востока, Наир, — она вздохнула. — Да, свобода, справедливость и всё такое... Но знаете, как Крылатый Змей поступил с аветами и всеми, кто остался верен Мисахе? Что сделал с нашими городами? Вот одна свобода, ваша — да ради всех богов! А вот наша — быть с аветами, под крылом Мисахи! Бандитам из Кви мы не покорились, и моя земля подняла Знамя гнева. Наир представлял, что было дальше. — А потом — пламя с небес, удары день и ночь, — Марила подтвердила его догадки. — Я не знала, радоваться мне или печалиться, что тогда была далеко от дома, не в городе. Вернулась позже, как потише стало — ну, и как получилось. Я же в отряд имени праведной Либуше сразу пошла, не сидеть же мне было, сложа руки... Приехала домой — уже сирота. Моих без меня похоронили, но я хоть оплакала... Она проводила своих родных, а Наир не знал даже, жив ли его отец. Может быть, он и сам — давным-давно сирота. — Я понимаю, госпожа моя. Стараюсь понять. Соболезную вашему горю! Но выходит, что вы будто не решали, не выбирали. Боль решила за вас. У тугкора не хватило духа прямо сказать ей, что её роду следовало покориться, принять неизбежное — и остаться в живых. Сколько ещё таких, заблудших и упрямых, погибли страшной смертью, хотя могли умножить достояние и славу Крылатого змея! Не зря, не зря Наир когда-то рвался просвещать их, одурманенных Мисахой — не сама ли Айла вложила ему в сердце это устремление? Крылатый змей не кровожаден — хоть и требует покорности. — Мы выбрали много веков назад, присоединившись к Ставру Освободителю, да славится имя и живёт кровь его! — лицо Марилы словно просияло. — Чужаку и пришельцу, — не сдержался Наир. Заря разгоралась несмело и трудно. — И что с того? — женщина тряхнула плечами. — То, что совсем закрыто от чужого — хиреет без обновления, без свежей крови. А уж как праведный король почтил все народы Острова — никого не унизил! И вам, побеждённым, позволил сохранить и имена, и письмена. — Но чтить наших мёртвых — лишь в День помрачённых душ... — Тех, кто пал за неправое дело — да, но не всех ваших мёртвых. Не опускайтесь до лжи, как ваши вожаки, Наир! Свет приближавшегося дня придал тугкору сил. — Но и вам тоже не следует... Опускаться, — Наир горячился. — Мой лучший друг был с Востока. Многое он вынес — и погиб за свободу. — Я сожалею о смерти вашего друга. Правда, — они выехали на большую дорогу, и больше Марила не позволяла себе отвлекаться, оборачиваясь — но на миг прижала руку к сердцу. — Если он не был с Ньяром Лассе, конечно. Что не так с Ньяром Лассе? Самое время было спросить, но что-то останавливало Наира. — Вы Ньяра жалеете, что ли? — Марила будто прочитала его мысли. — Я перед зимой этой — боги, это же будто вчера было... Я поехала в Удел Филомелы к сестре. Она за авету замуж вышла, и я всю семью их знала. И каким чудом они уцелели, когда нас били, пока Мисаха ещё не вступилась? Наверное, как и я — чудом и помощью святой, милой Либуше... Ну, я с ними ещё поплакала, но не задержалась даже на Величание Уроша и Пейты. Наш марра не осудил бы, если бы я там совсем осталась — помогать сестре с детьми и всё вот это, женское... Но я решила, что если взялась за оружие — то надо до конца. Щёки её стали ярче цветов карны. — Марила! — воскликнул Наир. Слёзы брызнули из глаз женщины, побелели пальцы, крепко державшие руль. — Я в порядке, Наир, — голос её и впрямь был твёрд. — Да и что — всё произошло уже, и никого не вернёшь. Я не осталась на Величание. Но лучше бы осталась, как лучше было бы мне не уезжать далеко от дома... Я не знаю, Наир! Правда. Дурная примета — уходить до Величания, но я же не авета. Я так сестре и сказала: "Мы же не аветы, с нами ничего плохого от этого не случится!". Ой, как родня её мужа на меня обиделась! Знаете, муж и жена — одна плоть суть, и вот это вот всё... Женщина замолчала, но Наир чувствовал, что она скажет всё — и приготовился услышать. — Ньяр любил приходить в дни Величаний, — Марила вытерла глаза. — Чтобы не приходилось искать и собирать всех. На Величание же приходят не только аветы, но и их братья и сёстры смертной крови, как они сами говорят. Дурацки звучит, правда? Будто аветы не умирают. Я больше люблю, когда нас называют непокорёнными. Но я не ожидала, что Ньяр опять совершит такое, когда Зорко близко! И никто не ждал. Но Зорко воздал ему... Наступило Величанье — вы нас не позвали... Наир закрыл лицо рукой. Он волен был не верить, он вправе был потребовать доказательств, но это не изменило бы ничего. Зорко был по-аветийски жесток, но по-аветийски же и праведен. — Вард Орм и Гильде Рил осудили и казнили бы Ньяра, — тугкор не лгал, но и не надеялся, что Марила поверит ему. — Они бы не позволили...Я не знаю тугкоровского господина Востока, но если он не осудил и не схватил Ньяра, то сам повинен смерти за его преступления. Он признавал это, пусть и через боль — а аветы едва ли признают вину Зорко за грехи Вилмара. Или следы их спрятаны лучше и надёжней? — Нет больше тугкоровских господ ни на Востоке, ни на Западе, — сказала Марила. — А над Ньяром свершил Зорко правый и скорый суд! — Это не суд, а расправа... Простите, госпожа. — Да? С каких пор? Со времён Ставра, — вполголоса она прославила короля-освободителя, — со времён Ставра ударить по разбойничьему гнезду — дозволено и славно! — Но только ли виновные, только ли убийцы были с ним? Там были женщины. Одна точно была, — Наир не помнил, слышал об этом по радио или от Бакара. — Ну и что? Она целовала его, убийцу, в кровавые губы, кровь — мою кровь! — с его рук смывала, постель ему стелила. Да я бы сама эту суку убила! Наир не мог её ни переубедить, ни утешить — как никто не мог утешить или переубедить его самого. — Если бы они все, — он сам испугался своих мыслей, но оставить или подавить их — было выше его сил. — Если бы они все... Анвар, Думуз, другие... И ваша сестра, и родители, и все... — Что? — резко спросила Марила. — Если бы они все могли собраться и всё сказать друг другу, — небо упало, но Наир удержал голову. Ему было легко, непривычно легко. — Что — всё? — голос Марилы сорвался. — То, что сейчас говорим друг другу мы. Они долго ехали в тишине, пока впереди, на пустой дороге, не появилась машина со Знаменем Гнева, развевающимся над открытым окном. — Живы аветы и смертная кровь! — донеслось оттуда, и водитель посигналил Мариле. Женщина приподнялась и показала им "орлиное" знамение. — Живы аветы! — крикнула она звонко и радостно. В проезжавшей машине запели, но Наир не разобрал ни слова. — Не зазорно же, — потом Марила посмотрела на тугкора, и глаза её блестели. — Не знаю, госпожа моя, — он давно считал обидой, если кто-то называл его на аветийский манер, но "непокорённые" могли относиться к подобному, как пожелают. Кто их разберёт! Другое беспокоило пленника: если Зорко, взявший на душу грехи брата, был убит, то Вилмар мог уцелеть. Но те же бои под Лои унесли много аветийских жизней. — Вилмар жив? — тугкору нужно было знать точно. — Я не знаю, как вам ответить, — Марила смутилась. — Он ходит, ест и пьёт... Пьёт, как сам нечистый. Но можно ли считать его живым? — Покойники не вступают в новую весну, — Наир знал, о чём говорил. — Ваши бы слова — да Матери всемогущей в уши! — женщина засмеялась. Они свернули на грунтовую дорогу, и уже видны были вдалеке резные ворота и флаг над ними. — Вы хотите, чтобы я попрощался с Зорко? — спросил Наир. — Это ваше дело, хотите вы с ним прощаться или нет. Я лишь хочу, чтобы вы коснулись сокровища своего народа — как этого хотел Зорко, столько говоривший о вас. Наир опустил голову. Было ли в мире хоть одно сокровище, ради которого ему, тугкору, стоило входить в аветийский дом — и встречаться с самым лютым из своих врагов?