Believe in us

х х х После такой записки он не мог не прийти, и, судя по всему, Ибо это знал. Чжань следит за тем, как мотоцикл проносится по автодрому. Они здесь одни, менеджеры и охрана у входа, в круглосуточной кофейне. Обычно дела обстоят не так, кто-то обязан сидеть на трибунах — мало ли что. Конечно, Ибо не внутри консервы феррари, но с мотоциклом могут произойти и не менее жуткие вещи. Дело не в мастерстве, чаще всего — это трагическое стечение обстоятельств. Еще один круг. Сяо Чжань не собирается подниматься на трибуны, он стоит у бортика, опираясь о него спиной. Ибо проносится мимо, и уже после «заходит на посадку». Скоро полночь, ветер прохладный и Чжань кутается в свой бомбер поплотнее, но сначала вытаскивает тот самый конверт. Ибо снимает шлем и подходит ближе. Они не виделись вживую практически полгода. Чжань не может не уловить, что его Бо-ди каким-то образом стал взрослее. Это угадывается скорее во взгляде. Или ему так просто кажется. — И что значит твоя записка? — Прокатишься со мной? Это извечная привычка отвечать вопросом на вопрос. Сяо Чжань тихо фыркает и качает головой. — Давай. Один круг. Я не буду гнать. И это даже не гоночный. — У тебя только один шлем. — Он будет на тебе. И я буду ехать до ужаса медленно. Чжань знает, что у него нет выбора. Ибо забирает записку и сует ее в задний карман джинс, кивая на мотоцикл. Сяо Чжань подходит ближе, а вскоре забирает шлем из чужих рук. — А хрен с тобой. Ван Ибо улыбается и успевает коротко поцеловать его губы, прежде чем Чжань надевает на себя шлем. Когда ты пассажир на мотоцикле, самое важное во всем этом — плотно прижиматься к водителю, не дергаться и правильно устроить ноги, и да, полностью довериться, как бы ни колотилось сердце от ужаса и восторга одновременно. Обещанный круг превращается в три, но Сяо Чжань не против. Когда они останавливаются, он снимает с себя шлем и смеется. Ему хотелось бы сказать, как он скучал по этому, но ему не дают — Ибо целует его. Решительно и жадно, вжимая в себя отнюдь не нежно. — Тише, тише… А теперь говори, что происходит? У Сяо Чжаня саднят губы, он гладит Ибо по щекам, а тот удерживает его за кисти рук. — Я подписал новый контракт. — Это же хорошо, новые контракты это всегда хорошо. — Я улетаю в Сеул. — Корея тебе всегда нравилась больше. — На три года. Сяо Чжань улыбается, но в этой улыбке, конечно, нет ничего от радости. Он продолжает поглаживать Ибо и тянется ближе, коротко целуя уголок губ. — Хорошо, значит, сделка того стоит. — Прекрати. Поехали со мной. — М-м. И что я буду делать в Сеуле, Бо-ди? — Будешь со мной. И мы что-то придумаем. Это звучит и по-детски и слишком горько. Они оба знают ответ. Чжань хочет опустить руки, но Ибо продолжает держать, перехватывая их и целуя в костяшки пальцев. — Ничего страшного, Ибо. — Я не хочу. Пожалуйста? — Ты уже подписал контракт. И Корея это чудесно, слышишь? Китай для тебя тесен. Это всегда было понятно. Не теряй эту возможность, не смей, ты понял меня? — Я не хочу. Поцелуи могут быть пыткой. Особенно когда они такие отчаянные, как сейчас. У Чжаня будут искусаны губы, но сил на то, чтобы это скрыть — нет. Да и какая разница, одним слухом больше, одним меньше. Его руки наконец-то отпускают, он зарывается одной в волосы Ибо, пока вторая цепляется за чужую кожаную куртку. У поцелуев с Ибо часто мятный вкус, потому что он постоянно балуется леденцами. Чжань коротко обводит губы языком, через силу отстраняясь. — Когда ты улетаешь? — Замолчи. — Бо-ди, когда ты улетаешь? — Днем. Улетаю днем. — Что бы ты сделал, если бы я не пришел? — Поехал бы к тебе. Я планировал еще четыре круга и ехать к тебе, если ты не приедешь сам. — Глупый Бо-ди. У Ибо нет желания и сил спорить. Он звонит своему водителю и говорит, что поедет на мотоцикле домой, и все могут быть свободны, все будет нормально. Все будет нормально. Улетает он, но почему-то бросают его. Ну, как бросают. Сяо Чжань уходит, не дождавшись, когда он проснется. Вполне возможно, он даже и не спал. Скорее всего. Это Ибо отрубился, хоть обещал себе, что не посмеет. Он знал, что так будет. На то, чтобы встать с постели — уходит добрых сорок минут. Ибо просто не хочет. Эта реальность его не устраивает от и до. Он находит записку с цитатой Ван Гога на полу в коридоре, когда все же идет в ванну. Он комкает ее, но не выбрасывает. х х х Год спустя. За два часа до гала-концерта. Минчжу и Мэй Ли наблюдают, как рушится их карьера. Последняя только три дня как бросила курить, но что-то ей подсказывает — она начнет снова. — Он кому-то заплатил, что никто из наших не был в курсе? Минчжу отрицательно мотает головой, продолжая листать ленту. Она вся в фотографиях. Ван Ибо в Шанхае. В день важнейшего гала-концерта, в котором Сяо Чжань ведущий и будет исполнять Wu Ji. Совпадение? PR отдел Сяо Чжаня уже давно не верит в совпадения. — У Чжаня же нет телефона рядом? Ни личного, ни студийного? — Не должно быть. Он сам говорил, что ему очень важно настроиться, нервничает. — Ибо же не будет ничего выкидывать, да? — Мы с тобой об одном и том же Ибо говорим? — Надо усилить охрану. — Это бесполезно. Но усилим. Предположений было много. Но самое очевидное, лежащее перед глазами, было настолько абсурдным, что даже не обсуждалось. Все были на взводе, но Чжань так нервничал, что не замечал этого на фоне собственной тревоги. Быть ведущим концерта такого масштаба это честь, ответственность и геморрой. Ошибка будет стоить многого, и хоть со стороны это и оказалось великим поощрением, на деле — это был чертов цирк. На протяжении всего этого времени с момента «Тайваньского инцидента», когда сеть поженила их с Ибо, его постоянно проверяли, нагружали и заставляли отдуваться в космических масштабах. «Доили на скорую руку», но он держался. Брал все роли, подписывал все контракты, сотрудничал с уймой брендов. И ни разу не выезжал за пределы материкового Китая. Мечта превратилась в изощренную муку. Зато размер счёта рос, радуя родственников безбедным будущим. Хоть так. Он снова перечитал порядок проведения концерта. Он открывает его с их песней. Один. Что было довольно тонкой и злой шуткой. Он потратил не один день, переделывая партии так, чтобы суметь спеть это в одиночку. Песня теряла смысл, но ведь ее так любили. Вопреки всему. Она была знаковой и должна была звучать первой. Сяо Чжань тянется к стаканчику с чаем и делает нехилый глоток, жалея, что в нем нет виски. Это его личный рекорд. Третий день трезвости. Не то чтобы он пил до беспамятства, но по бокалу в день в последние полгода — стабильно. Он называл это терапией и старался не думать. Просто не думать. За полчаса до выхода на сцену. Минчжу клянется, что видела Ибо со звукорежиссерами на курилке. Но что они могут сделать, даже если это не ее галлюцинация от стресса? Никто из мужиков не колется, крутят у виска и советуют ей покурить и выдохнуть. Никакого Ван Ибо никто не видел, а если бы он тут был, разве не начался бы шум и суматоха? Это же Ван Ибо. Минчжу подлетает к Мэй Ли. Они сверяют свои достижения: двое охранников у гримерной Сяо Чжаня, чтобы никого не впускать, только выпустить самого Чжаня за пять минут до выхода и стремительно провести до сцены. Под сценой усилена охрана, за кулисами — тоже. Кто-то постоянно дежурит в коридорах. Оправдалось это туманной фразой про «возможность саботажа». Черт его знает, чего можно ожидать. За пять минут до выхода на сцену. Сяо Чжань все же выпил виски. Всего четверть стакана. В голове все равно крутится только «не могу, не могу, не могу», и это относится ко всему сразу. Он выдыхает и делает первые шаги по сцене. Он улыбается. Начинается вступление. Тысячи и тысячи людей, все смешивается и никого не различить. И слава богу. Страх, который человек испытывает на сцене, равносилен страху, когда на вас несется поезд. Это научный факт. Почему? Есть несколько версий, одна из которых отбрасывает нас к генетическому прошлому — дело в том, что оппозиция толпы против единственного человека никогда не предвещала ничего хорошего. Бояться на сцене — нормально. А вот если ты чувствуешь, что тебе все равно — вот это плохо. Сяо Чжань испытывал страх. Но не совсем сцены. Его страх был постоянным, фоновым чудищем, которое особенно любило вгрызаться в него по ночам. Именно это чудище предпочитало виски, вино и ром на ночь, иначе — не давало спать и терлось своими шипами по нутру до самого рассвета. Иногда это чудище перехватывало его глотку, забавы ради, и голос охрипал. А порой это заставляло забиться в кабинку туалета, даже если общественного, и учиться дышать заново, убеждая себя, что тебя вовсе не загнали в угол. Студия, директора, собственная семья и собственные амбиции, будь они прокляты. Успех? Он измеряется правда этим, да? Он ведь успешен в глазах каждого, кто отдал немалые деньги за то, чтобы смотреть на него сейчас. Сяо Чжань начинает петь. Он протягивает последнюю ноту, после которой должен был вступать Ибо. Он опаздывает на миллисекунду и знает это, но песню не получается испортить. Потому что Бо-ди успевает вовремя. Он в конце зала, на него направлен софит и он идет ко сцене, пропевая свою часть песни и Чжань чуть было не теряет момент, но он же профессионал, черт бы все подрал. В зале творится безумие, потому что все визжат и не могут успокоиться. Позже это наверняка назовут просто безмерно волшебным сюрпризом. Рейтинг телеканалов, транслирующих концерт, взлетает до небес, не говоря о прямом эфире в сети. У Ибо нет наушника, но когда это ему мешало? Сяо Чжаню приходится вытянуть и свой. Ибо добирается до сцены до начала проигрыша и протягивает ему руку с улыбкой. Чжань жмет ее и в следующий момент они синхронно поворачиваются к залу, продолжая петь. Мэй Ли подходит к одному из звуковиков и просит сигарету покрепче. х х х Они сбегают после концерта по узким коридорам. Охрана Ибо отбивается от стаффа, задерживая всех до крайности нелепо — эти два шкафа просто устраивают пробку и извиняются на корейском, при этом не сдвигаясь с места. Машина ждет и сразу же срывается с места, стоит Ибо только захлопнуть дверцу. Они не разговаривают, Сяо Чжань смотрит в окно и сжимает руку Ибо в своей. Через пару кварталов они выходят, чтобы пересесть в другую машину, и у Чжаня даже в мыслях нет вопроса, куда они вообще едут. Ибо садится за руль и говорит ему пристегнуться. Так, словно они виделись только вчера. Тишина не давит и Чжань не уверен, что разрушил бы ее первым. Но ему и не приходится. — Я писал тебе письма. Серьезно. Ручкой по бумаге. — Да? — Ни одно не отправил. Ты ведь перестал брать трубку. — Думал, что так будет легче. — Было? — Нет. Привез? — Что? — Письма. — Чжань-гэ… Я могу пересказать тебе каждое, но да, я их привез. — Больше так никогда не делай. — Не знаю, что именно ты имеешь в виду, но я точно больше никогда тебя не оставлю. Тебе придется смириться с этим прямо сейчас. Я вообще не должен был уезжать. Сяо Чжань ничего не отвечает. Ему слишком хорошо сейчас, чтобы думать, и он просто кивает. С этим он может смириться. Ибо бросает машину недалеко от Сы Пай Ло, потому что у них обоих банально урчит желудок. Они покупают сладкий батат с какими-то немыслимыми добавками и занимают самый дальний столик у подворотни. Уличная еда, Шанхай, обычная жизнь, которая кипит вокруг. У Сяо Чжаня след от соуса на подбородке и Ибо тянется к нему салфеткой. — Что мы будем делать? — М-м? Мы ужинаем. А потом поедем спать. — Открою кондитерскую. И бренд одежды. Сбережений должно хватить. Инди-альбом еще, быть может? — Хороший план. Но сначала — выспаться. Предлагаю такую стратегию. — М-м? — Давай беспокоиться только о следующих пяти минутах жизни. — Пяти минутах. Мне подходит. Одно из писем Ван Ибо. Привет, Чжань-гэ. Иногда я думаю, что похороню себя под всеми этими письмами, которые ты никогда не прочтешь. Я не силен в этом, ты знаешь. Пока я отсылал тебе цветы с записками, я прочел очень много писем великих людей к своим любимым. Но это никак не помогает мне писать свои тебе, потому что я не нахожу слов, которые могли бы обрадовать тебя и сделать легче нам обоим. Ты перестал отвечать на звонки и мои сообщения. У меня даже нет сил злиться на тебя, разумного и умудренного жизнью. Но я знаю, что тебе от этого не лучше, и вовсе не потому что я сталкер. Да, я знаю твое расписание, я знаю, какие заказы ты делаешь в Старбакс, а еще то, что ты начал выпивать все чаще. Всевидящее око легко заполучить, когда у тебя достаточно связей и денег, а еще есть верные тебе люди. Нам. Прости меня за эту слежку, но я не могу иначе. Сейчас я начинаю думать, что играл Лань Ванцзи и вполовину не с той отдачей. Я жалею, что не остался с тобой и ты переживаешь все это без моей поддержки. Снова. Как и в тот раз со скандалом на весь мир про этот дурацкий сайт, так и сейчас — когда ты один среди этих… людей. Я не могу так больше. И я знаю, что ты тоже. Ты когда-то сказал, что мы не всесильны — и это чертовски правильно. Мы правда не всесильны. Мы самые обычные люди. Очень часто об этом забывают все. Фанаты, наши родители, студия и даже правительство :) Да, я рисую саркастичный смайлик, и что ты мне сделаешь? Мы… просто люди. Нам страшно, мы устаем, мы ошибаемся и сами не знаем, что делаем, в нелепых попытках поступить правильно и хорошо. Пугаясь этой кошмарной ответственности, но забываем об ответственности друг перед другом. Но разве кто-то от этого счастлив. Я ничего без тебя не могу. Серьезно. Я танцую без прежнего чувства. Я пою, лишь бы это закончилось и можно было остаться одному. Я позирую и мечтаю о конечном «снято». И что вообще это «правильно», когда настолько хреново? Почему «правильно» это всегда синоним к «хорошо»? Разве? В чем смысл такой жизни, Чжань? Без тебя она не имеет вкуса. Сегодня я читал Оскара Уайльда. Вообще-то, его сказки мне всегда нравились, но я знал о нем не очень много. Я наткнулся на его речь… Ты наверняка знаешь всю эту историю, ведь так? Но мне просто хочется переписать эти слова для тебя. Напомнить, что наша история совсем не нова, но у нее может быть совершенно другой исход, только если позволить себе поверить. Поверить в нас. <…> В нашем столетии эту любовь понимают превратно, настолько превратно, что воистину она теперь вынуждена таить своё имя. Именно она, эта любовь, привела меня туда, где я нахожусь сейчас. Она светла, она прекрасна, благородством своим она превосходит все иные формы человеческой привязанности. В ней нет ничего противоестественного. Она интеллектуальна, и раз за разом она вспыхивает между старшим и младшим мужчинами, из которых старший обладает развитым умом, а младший переполнен радостью, ожиданием и волшебством лежащей впереди жизни. Так и должно быть, но мир этого не понимает. Мир издевается над этой привязанностью и порой ставит за неё человека к позорному столбу. «Любовь, что таит своё имя» — Оскар Уайльд Конец?