Осколки луны

Усля шла по коридору медленно, чеканя каждый шаг. Переговоры в зале, полные скрытого напряжения, выпили из неё все силы. Сейчас ей хотелось только одного — оказаться в тишине своих покоев. Закончив раздавать приказы и планировать завтрашний день, Матушка тяжёлой поступью направилась в восточное крыло. Но стоило ей приблизиться к дверям, как воздух рядом едва заметно колыхнулся. Она ещё не успела коснуться тяжёлой ручки, как рыжая тень, возникшая словно из ниоткуда, бесшумно прошмыгнула внутрь в тот самый миг, когда Усля потянула створку на себя. Кио не захлопнул дверь — он просто «втёк» в комнату первым, по-хозяйски, как кот, который точно знает, что в этом доме ему позволено всё. Усля лишь коротко усмехнулась, качнув головой. Не сказав ни слова, она вошла следом и плотно прикрыла за собой дверь, проворачивая ключ в замке и отсекая холодный, опасный мир Гильдии. В личных покоях царил полумрак, густой и мягкий, как медвежий мех. Пахло сухими травами, старой выделанной кожей и тем самым горьковато-сладким табаком, который Матушка курила только в часы глубоких раздумий. В отличие от парадного зала, где каждый камень дышал угрозой, эта комната казалась тёплым и уютным существом, свернувшимся вокруг камина. Стены были увешаны тяжёлыми гобеленами с изображениями былых сражений и лесных преданий. Казалось, на их ворсистой поверхности при свете камина оживали забытые легенды. Вдоль одной из стен тянулись низкие дубовые стеллажи, прогибавшиеся под весом книг в потёртых кожаных переплётах. Корешки с едва различимым тиснением поблескивали в темноте, точно чешуя дремлющего дракона. В центре комнаты, на ковре из овечьей шерсти, стояло глубокое кресло с высокой спинкой, обитое вишнёвым бархатом. Матушка устало опустилась в него, проваливаясь в мягкую обивку. Рядом, на небольшом столике, лежала раскрытая книга и пара изящных очков в серебряной оправе. В глубине, за тяжёлым пологом, угадывались очертания широкой постели, заваленной горой лоскутных одеял и вышитых подушек. Огонь в камине, предусмотрительно растопленный подчинёнными к её приходу, не ревел, а мерно перешёптывался с поленьями, заливая комнату янтарным сиянием. Никакого дополнительного освещения не было, да и нужды в факелах не возникало. Свет здесь был мягким и интимным — в таком хотелось расслабляться, а не продумывать стратегии. В этом домашнем, золотистом освещении лицо Матушки, минуту назад казавшееся каменной маской правосудия, заметно обмякло. Жесткие складки у губ разгладились, а морщины в уголках глаз больше не выглядели строгими — теперь это были глубокие борозды усталости женщины, слишком долго державшей мир на своих плечах. Кио тоже преобразился, едва за ним закрылась дверь. Его колючая, воровская заносчивость, служившая ему верным доспехом в зале, опала, обнажая истинную натуру. Он мгновенно лишился человеческой угловатости, двигаясь с той обманчивой мягкостью, которая присуща только лесным хищникам в родной норе. Сбросив с себя невидимый панцирь Клеща, он по-хозяйски опустился на мягкий пуф у ног Матушки Усли и на мгновение уткнулся лицом в ладони, словно физически стирая с кожи дневную личину. — Ну и устроил ты сегодня представление, Киша, — тихо проговорила женщина. Её голос больше не гремел медью, подобающей главе Гильдии. Он звучал приглушенно и по-домашнему тепло. — Чуть потолок не обрушил своим криком, — хмыкнула она, а затем устало вздохнула. Матушка коснулась лица, медленно разминая переносицу, будто пытаясь унять пульсирующую в висках тяжесть. — Да ещё и задачу мне задал, лисёнок…

Кио молча придвинулся ближе и по-детски доверчиво положил голову ей на колени. Теперь, когда лишних глаз не осталось, морок, который он удерживал с таким трудом, наконец дрогнул. Кожа на макушке зашевелилась, и из копны огненных волос показались настоящие треугольные лисьи уши, покрытые тонким золотисто-медным пухом. Они тут же нервно дернулись, ловя мирные звуки комнаты. Усля нежно, почти невесомо положила ладонь ему на голову. Её пальцы, узловатые и жёсткие от прожитых лет, начали медленно почёсывать его за ушами — именно так, как он любил с самого детства. Кио невольно зажмурился, издав тихий звук, подозрительно похожий на довольное урчание. Он чувствовал, как остатки дневной тревоги вытекают из него, оставляя лишь приятную пустоту. — Пришлось, — буркнул он в складки её брюк, — Дирг и так на меня косо смотрит после того, как я этих... благородных в лес затащил. Нужно было показать всем, что я не по своей воле в это вляпался. Усля на мгновение замерла, её рука остановилась у самого основания его уха. Она коснулась длинным ногтем чувствительной кожи, заставив Кио вздрогнуть. — Дело не в Дирге, маленький лис, — вкрадчиво заметила она, — Зачем, Киша? Зачем ты потребовал Вольную, да ещё сделал это при всех? Ты ведь знаешь... я бы и так тебя не держала, приди ты ко мне в тишине этой комнаты. Ты для меня сын, а не раб Гильдии. Кио приоткрыл один глаз, блеснувший в полумраке чистым золотом, и внимательно посмотрел на лицо Усли. Но тут же снова зажмурился, шумно выдохнув. — Потому что я не хотел просить об этом за спиной. Наоборот, я хотел, чтобы они все это слышали, Матушка. Он потёрся щекой о её колено, чувствуя грубую ткань одежды. Открыв наконец глаза, Кио устремил взгляд в окно, на чернеющий за стеклом лес. — Если я просто уйду, за моей спиной всегда будет маячить тень твоего приказа. А так... — юноша сделал вдох, чувствуя, как напряглась рука, поглаживающая его по голове, — а так все поймут, что я иду на эту миссию не потому, что ты мне велела. Я иду за своей свободой. Для Неиссы я теперь не наёмник, которого можно купить, а человек, чья жизнь стоит дороже её трона. Это заставит её бояться меня. А страх в походе — лучший предохранитель от глупостей. Усля громко хмыкнула, недовольно цокнув языком. — Снова воду мутишь, Клещ. Это, конечно, звучит складно, но я чувствую в твоих словах подвох. Рассказывай, что у тебя на самом деле на уме. Кио возмущенно нахмурился, но промолчал. Подобные изречения всегда ставили его в тупик, заставляя копаться в себе и искать ответы там, где он привык возводить стены. Ему было куда проще прятать истинные мысли и эмоции за маской Клеща, чем выуживать их на поверхность, обнажая перед кем-то, пусть даже перед Матушкой. Подбирая нужные слова, он заговорил совсем тихо, почти шёпотом: — Я ведь могу и не вернуться... Вдруг удача в этот раз отвернётся от меня? Или я просто не смогу обыграть их придворного мага? — Удача? — Усля иронично вскинула бровь, — С каких это пор ты решил на неё полагаться? Насколько я тебя знаю, рыжий прохвост, ты самое настоящее стихийное бедствие, приманивающее к себе проблемы не хуже чёрной кошки. Я иногда и впрямь подумываю, что ты родился в теле не того животного. Кио недовольно фыркнул, возмущенно прижав уши к голове. — Вот, и я о том же — фырчишь, как домашний кот, — Усля на мгновение смягчилась, — Несмотря на твою «неудачливость» и талант влипать в истории, ты своим характером, волей и пронырливым умом доказал всем: удача — не самое важное в этой жизни. Кио чуть улыбнулся, прикрыв глаза. Но когда он снова открыл их, в золотистых зрачках загорелся хитрый огонёк, а губы растянулись в довольной ухмылке. — И всё же. Если я не вернусь, я хочу, чтобы в летописях Гильдии зафиксировали факт: Клещ ушёл свободным. А не сбежал, поджав хвост, устав от твоих поручений. Усля громко вздохнула и, подавшись вперёд, притянула голову юноши к себе, крепко прижавшись щекой к его рыжей макушке. — Дуралей ты всё-таки, Киша. Самый быстрый, самый хитрый... и самый глупый мой лисёнок. Ты ведь понимаешь, что если получишь Вольную, я больше не смогу прикрывать тебя своим именем? За порогом леса ты останешься один против всего мира. — Я знаю, — Кио снова потёрся щекой о её колено, словно маленький зверёк, ищущий защиты, — Но, Матушка... разве не ты учила меня, что лиса в капкане — это уже не лиса, а воротник? Я не хочу быть воротником. Даже на твоих плечах. Усля недовольно сжала губы. Она долго молчала, мерно поглаживая бархатистое ухо Кио, пока тот замер, прикрыв глаза в ожидании ответа. Всем своим видом юноша демонстрировал расслабленность, и лишь кончик его хвоста, скрытый мороком, едва заметно дёргался, выдавая истинное напряжение. — Лиса в капкане, значит… — эхом отозвалась Усля, и её голос стал сухим, как треск старой коры, — А ты подумал, рыжий, что этот капкан — единственное, что удерживает тебя от прыжка со скалы? Ты хочешь вырваться из «клетки», Киша, но эта клетка — твоё единственное укрытие. В мире за лесом столько тех, кто захочет подставить тебя, содрать шкуру или просто сломать ради забавы, что лишать себя защиты Гильдии — это не смелость. Это глупость. Здесь ты дома. Здесь тебя не тронут. Кио медленно поднял голову. В его золотых глазах не было ни тепла камина, ни прежней доверчивости — только холодная, выстоявшаяся годами горечь. — Дома? — он коротко, едко усмехнулся и отстранившись от женщины, — Матушка, ты мудрая женщина, но сейчас ты лукавишь. Я прожил здесь десять лет. Я приносил тебе лучшие трофеи, я вскрывал сейфы, которые считались неприступными, я кровью доказывал свою верность этой норе. И что в итоге? Он дёрнул ухом, улавливая отдалённый, едва различимый шум за дверью покоев. — Для них я всё тот же Клещ. Чужак. Лесная зверушка, которая умеет открывать замки. Когда я прохожу по залу, они замолкают не из уважения, а из опасения — как перед заведённым механизмом, который в любой момент может сработать не так. Я слышу их шёпот за спиной, Усля. Я вижу, как они крестятся или сплёвывают, когда думают, что я не смотрю. Я добился успеха, я лучший в своём деле, но я так и остался для них выродком с «лишними деталями» под шапкой. Усля прищурилась. — Ты несправедлив, Киша. Не все такие. А Дирг? Он прикрывал твою спину не раз и всегда заботился о тебе. Он, как никто другой, всегда был на твоей стороне. Кио отсек этот аргумент мгновенным, резким жестом руки. — Дирг… — он замолчал на секунду, и его лицо на мгновение смягчилось, прежде чем снова превратиться в непроницаемую маску, — Дирг — это Дирг. И ты — это ты. Вы — исключение, Матушка. Но двое людей не заменят мне целый мир, который смотрит на меня как на ошибку природы. Он встал. В полумраке его фигура казалась выше, а тень, упавшая на гобелены, — хищнее и резче. — Остальные… они просто «остальные». Они принимают меня, пока я им полезен, пока я часть твоей свиты. Но стоит мне споткнуться, и они первыми подтолкнут меня к обрыву. Я не хочу больше быть «успешным чужаком» в твоей Гильдии. Я лучше буду никем в большом мире. Там, по крайней мере, я не буду ждать удара в спину от тех, кого привык называть «своими». Усля вздохнула. Она поняла: эта обида копилась в нем годами, прорастая сквозь преданность, как сорняк сквозь камни. — Значит, ты уходишь не «куда-то», а «откуда-то», — тихо подытожила она. — Я ухожу за пределы их взглядов, Матушка, — Кио сделал несколько шагов и замер у окна, за которым глухой стеной стоял ночной лес, — Неисса... она моё последнее задание. Мой финальный долг тебе и этому лесу. Я доведу её до конца, вскрою этот чертов сейф и навсегда закрою за собой дверь. Он обернулся через плечо. В полумраке его золотые глаза светились не жаждой наживы, а странной, лихорадочной тоской. — Я не хочу больше быть просто лучшим вором. Я хочу понять, кто я такой, когда на мне нет клейма Клеща, — Кио отвернулся к окну, стараясь не позволять памяти затягивать его в слишком далекое и болезненное прошлое, — Зачем природа создала меня таким? Для чего я здесь? Я хочу найти ответы... Усля долго молчала, не сводя глаз со своего «лисёнка», а потом вдруг хрипло рассмеялась. Этот звук был похож на треск сухой бересты, лопающейся в огне. — Понять себя? Ох, Киша, не смеши мои старые кости. Ты называешь это «поиском ответов», а я называю это обыкновенным желанием лодыря увильнуть от работы. И как же ты собираешься их искать? А я знаю. Будешь околачиваться по портовым кабакам Озёрного края, просаживать золото на выпивку и дешёвых девок, которые даже не поймут, что за зверь прыгнул к ним в постель. При упоминании «девок» лицо Кио мгновенно исказилось. Это не была мужская ухмылка или смущение — это была чистая, концентрированная брезгливость. Он повёл носом и резко отвернулся, сморщившись так, будто ему подсунули под нос кусок тухлятины. Его верхняя губа дёрнулась, обнажив острые клыки, а сам он непроизвольно отшатнулся, словно воображение нарисовало ему слишком омерзительную картину. — Фу, Матушка... — выдохнул он, и в его голосе прорезалось такое искреннее отвращение, что Усля невольно замолчала, — Портовые девки? Ты серьёзно? От них пахнет прокисшим элем, старым салом и нечистотами. У меня от одного воспоминания об этих «ароматах» в носу свербит. Он театрально, почти по-девичьи, прикрыл нос рукавом и посмотрел на неё свысока — с той самой аристократичной брезгливостью, которая так бесила окружающих воров. — Если я и пойду в кабак, то только ради того, чтобы послушать сплетни за закрытыми дверями, а не ради... этого. Люди слишком шумные, слишком потные и слишком сильно пахнут отчаянием. Мне не нужны их ласки, Усля. Мне нужно пространство, где я смогу дышать чем-то, кроме запаха чужих грехов и немытых коней. Усля только хмыкнула, чуть наклонив голову и пряча невольную улыбку. — Ну да, ну да... Принцесса лесная. Совсем забыла, что ты у нас чистюля, каких свет не видывал. Ладно, иди. Ищи свой стерильный мир, в котором никто не потеет и не пахнет рыбой. Кио хитро прищурился, и в его золотых глазах снова зажглись озорные искорки, которые он так умело прятал от чужаков. Сделав шаг к креслу, он склонил голову набок, и его треугольные уши забавно качнулись в такт движению. — Эх, Матушка... — протянул он игриво, почти нараспев, — Похоже, ты меня совсем всерьёз не воспринимаешь. Столько лет вместе, а ты всё думаешь, что я только и мечтаю, как бы вляпаться в сомнительную историю в портовой канаве. Усля посмотрела на него в упор. Взгляд её был тяжёлым, мудрым и бесконечно усталым. — Почему же, воспринимаю, — проговорила она, и в углу её рта затаилась едва заметная, почти невидимая усмешка, — Воспринимаю, Киша. Ровно до того самого момента, пока ты не начинаешь открывать рот и говорить глупости. Она выразительно кивнула на дверь, давая понять, что аудиенция окончена. — А сейчас брысь отсюда. Иди собирай свои манатки, «искатель смыслов». И постарайся не проспать рассвет, иначе твоя принцесса решит, что ты сбежал, испугавшись её запаха. Кио негромко рассмеялся — легко и чисто, как перезвон лесного ручья. Одним текучим движением он оказался у двери, на мгновение замер, коснувшись пальцами губ в прощальном жесте, и исчез в темноте коридора так же бесшумно, как исчезает тень, когда гасят свечу. Дверь за Кио закрылась с едва слышным щелчком, но для Усли этот звук отозвался ударом погребального колокола. Тишина в комнате мгновенно стала тяжёлой, давящей, лишённой того хрупкого уюта, что царил здесь минуту назад. Усля не пошевелилась. Она всё так же сидела в своём глубоком кресле, но мягкость в её чертах исчезла, уступив место суровой, почти пугающей сосредоточенности. Она медленно поднесла трубку к губам, привычно затянулась, но, обнаружив, что та давно погасла, с силой отложила её на столик. Седые брови сошлись к переносице, прорезав на лбу глубокую складку. Взгляд женщины застыл на закрытой двери, словно она пыталась пронзить дерево и увидеть, куда на самом деле ведёт тропа её «лисёнка». Ей очень не нравилась эта затея. Все эти его слова про «поиск себя» и «ответы» были лишь красивой обёрткой для пороховой бомбы, которая рано или поздно должна была взорваться. Усля знала мир слишком хорошо. Она знала, что бывает с теми, кто ищет истину за пределами дозволенного, и знала, как Кио притягивает к себе неприятности. Он был для них ходячим магнитом: там, где другие проходили незамеченными, Киша умудрялся вляпаться в историю мирового масштаба. Но с другой стороны, она понимала — удержать его невозможно. Если этот рыжий упрямец вбил себе что-то в голову, он не остановится, пока не получит по носу или не прищемит хвост в капкане собственной гордости. Попытайся она запретить, запри его хоть на десять замков, чтобы защитить от самого себя — он всё равно сбежит. Но тогда уже окончательно, сжигая за собой мосты. А так... оставалась слабая надежда, что, хорошенько огребя от этого мира, он вспомнит дорогу домой. — Дурак... — прошептала она в звенящую пустоту комнаты, и голос её прозвучал неожиданно надломлено, — Какой же ты дурак, Киша. Эта авантюра не сулила ничего хорошего. Она несла за собой проблемы — политические, магические и, что хуже всего, могла потревожить те древние тайны, от которых не спрятаться даже в самой глубокой чаще Сумрачного леса. Давая ему Вольную, Усля фактически вытолкнула своего лисёнка из единственного безопасного места на земле прямо в пасть к волкам, которые были куда страшнее лесных. Матушка нахмурилась ещё сильнее. Внутри ворочалось нехорошее, липкое предчувствие. Весь её многолетний опыт, всё чутьё старой воровки кричало о том, что этот поход станет началом конца для того хрупкого мира, который она десятилетиями выстраивала в Сумрачном лесу. Она понимала: Киша не просто уходит — он запускает механизм, остановить который будет не в её власти. Она снова потянулась к кресалу, чтобы раскурить трубку, но пальцы едва заметно дрожали, выбивая мелкую дробь по металлу. В ту ночь Матушка Усля так и не прикоснулась к своей мягкой постели. До самого рассвета она сидела в кресле, гипнотизируя взглядом закрытую дверь, за которой скрылся её самый любимый и самый непутёвый сын.