Белоснежка

Walking through the city streets

Is it by mistake or design?

I feel so alone on a Friday night

Can you make it feel like home

If I tell you you're mine?

It's like I told you honey

      

Don't make me sad

Don't make me cry

Sometimes love is not enough

And the road gets tough

I don't know why

      

Keep making me laugh

Let's go get high

The road is long

We carry on

Try to have fun

In the meantime

      

Come take a walk on the wild side

Let me kiss you hard in the pouring rain

You like your girls insane

So choose your last words

This is the last time

'Cause you and I

We were born to die

      

«Born to die»

Lana Del Rey

                                         Он шел по раскалённому песку пустыни, а над головой плыли кроваво-красные облака. Свет вокруг тоже был мутно-красным, сухой воздух царапал горло. Энтони задыхался, горячий ветер обжигал его розовые щёки и резал прищуренные глаза. Он не знал, куда идет, но если бы он упал в рыхлый, засасывающий песок, змеи под ногами накинулись бы на его измученное тело.              Он шел так уже целую вечность, и усталые мышцы пульсировали острой незатухающей болью. Ему было плохо, но внизу кишели ядовитые ползучие нады. Израненные ступни горели от их укусов, а во рту разливался металлический привкус крови. Невыносимо хотелось пить.              Ветер стих, и песчаное марево на секунду развеялось. В нескольких метрах перед собой Энтони увидел человеческую фигуру.              Он вздрогнул и из последних сил ускорил шаг.              Человек обернулся. Это был старик, невероятно древний. Его кожа иссохлась и растрескалась, как пергаментная бумага, обтянув худые скулы. Глаза болезненно выкатились из орбит, губ почти не осталось. Редкие выбеленные волосы свалялись в неопрятную солому и были убраны в подобие низкого хвоста. Энтони пробрала дрожь от его жуткого взгляда. Старик смотрел на него бессмысленно и пронзительно. Его глаза были огромными и по-звериному злыми. Тонкие, провалившиеся от времени веки обнажили глазное яблоко.              А зрачков там не было.              Старик медленно осмотрел застывшего перед ним Энтони.              И вдруг ткнул ему в грудь узловатым пальцем, хищно усмехнулся большим беззубым ртом:              — Развратник!              Откуда-то вдруг поднялась огромная стая птиц и с рычанием и гомоном принялась кружить над их головами. Энтони в ужасе пригнулся, чтобы гигантскими крыльями те не задевали его по лицу, прикрыл голову руками от острых клювов.              — Второй круг, второй круг! — наперебой каркали птицы. Их кольцо неумолимо смыкалось. На предплечьях появились первые свежие порезы от бритвенных когтей, сочащиеся алой кровью. Внезапно земля под его ногами разверзлась, и старик с мерзким смехом толкнул Энтони в образовавшуюся пропасть.              Тот с криком полетел в темную глубину.              В ушах оглушительно засвистел обжигающий ветер.              Не прошло и десяти секунд, как Энтони с глухим ударом приземлился спиной на что-то жёсткое. Тело взорвалось осколками тупой выворачивающей боли. Краем сознания он понимал, что боль была нереальна и не из этого мира, но глупое тело верило всему, что воспроизводил его отравленный литрами лекарств мозг.              Он несмело открыл глаза.              Энтони лежал на огромной кровати, заправленной шелковыми простынями, а над ним серело мрачное свинцовое небо. Шел противно теплый, пахнущий чем-то протухшим дождь. Он с отвращением вытер лицо рукой, но обильные мутные капли сразу же снова испачкали ему щеки, попали в глаза. На другую руку давило что-то тяжелое. Энтони с трудом приподнялся на локте и кинул туда взгляд.              Рядом с ним, прижавшись к нему, лежал наполовину сгнивший женский труп.              Она навалилась на него всем весом, и трупные соки перепачкали грязные белые простыни. Посиневшими холодными пальцами умершая крепко держалась за его локоть. Перед смертью она словно пыталась приникнуть губами к его плечу в последнем прощальном поцелуе. Сейчас губы ссохлись и провалились, и из черной дыры беззубого рта на Энтони сочилась вязкая бело-желтая струйка.              Пахла она так же, как дождь, срывающийся с неба.              Энтони заорал как резаный и за долю секунды вскочил с кровати. Он никогда еще в жизни так не кричал. Голосовые связки не выдержали нагрузки, и он надрывно закашлялся, а крик все шел и шел, и теперь к нему присоединился рвотный спазм. Энтони схватил вонючую заскорузлую простынь и начал лихорадочно вытирать трупную слюну со своей руки. Простынь была влажной и только размазывала липкую жидкость по коже. Энтони вывернуло на кровать густой зеленой жижей. Он орал, блевал, задыхался, стирал с щек вонючие дорожки небесной дряни и молил всех известных ему богов о том, чтобы этот кошмар скорее закончился. Энтони бросил мимолетный взгляд в сторону раздувшейся массы на кровати и с ужасом обнаружил, что та медленно шевелилась и пыталась ползти в его сторону. Он завопил еще громче, швырнул в нее снятым с ноги кроссовком. Массу это задержало, но не остановило. Энтони, хрипя от саднящей боли в надорванном горле, метко кинул второй. Тот со всей силы угодил женщине в зиящую рану на животе и застрял в ней, с влажным чавканьем погрузившись в белесо-розовую раздутую плоть.              Покойница подняла голову, и из отверстий в ее глазах выползли черви и упали на подушку, где полминуты назад очнулся Энтони. Женщина, скалясь беззубым ртом, медленно поползла к своей добыче.              Энтони развернулся на сто восемьдесят и хотел рвануть от этого страшного места, как вдруг едва не налетел на того самого старика. Тот появился из ниоткуда и стоял почти вплотную к нему, но теперь на его изможденном лице вместо злобной ухмылки застыло выражение презрительного гнева. Энтони отшатнулся, а старик снова указал на него пальцем и обличительно прорычал:              — Лицемер!              — Почему… — выдохнул тот. Он хотел обойти старика, но тут его внимание привлекло движение сзади и сбоку. Энтони резко обернулся.              — Лицемер! — пробулькала масса беззубым ртом со сгнившим желудочным соком, который стекал у нее по подбородку и капал ей на грудь. Кроссовок с влажным хлюпаньем выпал у женщины из живота и упал ему на ногу. Энтони был уверен, что в этот же момент он и умрет, на этот раз по-настоящему, а кулак уже на вбитых тело рефлексах сам летел твари в лицо. Донести великолепный кросс он не успел. Пол сзади него разошелся, и старик толкнул его в очередную бездонную дыру.              — Добро пожаловать в бездну Гериона!              Он не помнил, сколько летел, а в носу все еще стоял запах испражнений давно и мучительно умершего человека.              «Этого не было в книгах», — лихорадочно думал про себя Энтони. «Этого не было в тех книгах, которые я читал!».              Когда-то давным давно, когда он еще был живым и ходил как все люди по Земле, ему в руки попалась книга из фамильного библиотечного фонда «Божественная комедия». Саму книгу Энтони так и не прочитал — извращенец Алигьери не мог написать ее более сложным и изысканным языком, — зато с удовольствием просмотрел красивые картинки. Картинок было много, они смешались у него в памяти, и он помнил только изображения кричащих от разных невыносимых мучений людей.              «Если бы я прочитал ее нормально до конца», — промелькнуло в голове, — «я бы знал, чего ожидать сейчас».              Это был не ад, созданный Данте Алигьери почти тысячелетие назад. Это был его собственный, личный ад, который он носил у себя под сердцем. Сбежать от монстров Данте было нельзя, но он хотя бы мог знать, как они выглядели — если бы заставил себя прочитать книгу до конца. Что ждало Энтони в лабиринтах собственного подсознания, оставалось загадкой.                     «Lasciate ogni speranza, voi ch’entrate»                     «Оставь надежду, всяк сюда входящий»                     Он падал и падал, и сама тьма, казалось, засасывала его в себя. А потом он резко приземлился на торчащий из каменистой пустыни острый кусок скалы, и тот пробил ему спину насквозь. Энтони видел, как бритвенно острая горная порода вышла у него из груди. Твердый наконечник был красным и переливался глянцем под лучами опаляющего солнца. Немой крик вырвался у него изо рта. Оттуда же показалась тоненькая струйка крови, намочившая растрескавшийся от сухости пустынный песок.              «Ну вот и все. Наконец-то. Смерть».              Еще никогда в жизни он не испытывал такой адской боли, но глупое сознание не отключалось, милосердно передавая нервные импульсы ему в мозг. Энтони выгнулся глубоким мостиком и скользнул дальше. Он не понимал, как наконечник скалы не пробил ему сердце, задев только легкие — дышать он не мог. Видимо, удар пришелся в паре миллиметров от сердечной мышцы, разорвав ему грудину, но не лишив жизни сразу.              Как глупо. Как досадно.              Он беспомощно открывал и закрывал рот, вместо вкуса тошнотворных дождевых капель ощущая предсмертный привкус крови. Гравитация неумолимо делала свое дело. Он соскальзывал глубже, и острый каменистый шип сильнее распарывал его истерзанное тело.              По щеке Энтони скатилась слеза.              «Почему я еще не умер?..»              «Если это сон, почему, вашу мать, я не могу проснуться?!..»              Ему никогда не было так больно во сне.              Над скалами кружили стервятники, уже заприметившие себе вкусный жирный обед. Энтони обреченно закрыл глаза, когда один из них подлетел совсем близко и уселся ему на грудь, рядом с тем местом, откуда вышел пик утеса. Он клюнул его в сосок, и Энтони дернулся всем телом от новой порции пронзительной боли. Позвоночник был перебит и сломан, он не чувствовал ног и не мог пошевелить руками, но по злой иронии судьбы центр восприятия боли в головном мозге функционировал отлично.              Перед глазами встала мутная розовая пелена.              «Ну наконец-то».              Энтони уже готовился умереть, как в этот момент чьи-то сильные руки схватили его за плечи и стащили со смертельного кола. Он снова куда-то летел, но падение было совсем недолгим. Умирающий грешник с глухим ударом упал на песок пустыни. Зрение ненадолго прояснилось. Он все еще не ощущал нижнюю часть тела, а из груди в такт ударам сердца хлестал фонтан горячей крови. Он все еще был здесь, в бездне Гериона, кожу все так же обжигало ослепительное, ненормально огромное солнце, а над ним стоял тот самый старик.              Его лицо на этот раз напоминало маску разъяренного медведя, зараженного вирусом бешенства.              — Предатель друга! — с ненавистью проревел он и замахнулся на Энтони своим посохом. Тот закрыл глаза, а посох с размаху вошел в дыру на его груди и доломал оставшиеся ребра. Больно уже почти не было. Только странный леденящий холод по всему телу подсказал, что в этот раз сердце все-таки было задето.              Сквозь стремительно сгущающуются темноту Энтони видел, как стервятники кружили в небе, заслоняя собой солнце, и плавными кругами пикировали к нему.              — Девятый круг! Девятый круг! — наперебой орали, шипели и визжали стервятники. Когда первый из них подлетел к нему, твердый залежалый песок пустыни под ним разверзся, и Энтони понял, что снова куда-то летит.              Внезапно стало очень холодно, и на смену палящему солнцу пришел лютый пронизывающий до костей ветер. Потоки ливневого снега хлестали его по щекам и забирались под тонкую футболку. Они таяли на разгоряченной коже, смывали потеки крови, сводили мышцы судорогами. Энтони              А внизу, далеко под собой, он увидел сверкающую гладь застывшего ледяного озера.              Того самого озера, в котором были обречены на вечные мучения в пронизывающем холоде трое самых известных предателей в истории человечества.                     Озеро Коцит.              Иуда, Брут и Кассий.                     — Нет… — едва слышно прошептал Энтони истресканными сухими губами.              Это было слишком…. слишком жестоко. Он не заслуживал такого. Он ничего не сделал, чтобы умереть в этой страшной компании!              Энтони летел и летел, а озеро становилось все ближе, и вот наконец далеко под собой он увидел три маленькие темные фигурки, словно застывшие в хрустале. Ледяная поверхность стремительно приближалась, и на секунду в голову пришла мысль, что не может же он умереть вот так, это глупо, это неправильно, он не заслуживал такую смерть! Да, он предал Яна, но он спас его друзей! Он сделал все для своего прощения! Неужели этого было мало?              Озеро приблизилось, и Энтони закрыл глаза.              Он так надеялся наконец проснуться, он был уверен, что проснется, ведь иначе и быть не могло — он еще никогда раньше не умирал. Энтони не успел додумать последнюю отчаянную мысль, как вдруг страшный, оглушительный удар остановил его бесконечный полет, и адская, не сравнимая ни с чем боль взрывной воль разошлась по его уже мертвому телу.              Он разбился об лед.              Энтони открыл залитые кровью и порезанные осколками костей глаза.              Над ним в растянутой тренировочной футболке стоял двадцатилетний Джес Рэмси. В руке он сжимал флакон духов Yves Saint Laurent, Libre Fruit Sauvage.              Раздавленное сердце Энтони сделало последний выстраданный удар и замерло навсегда.                     «Вот он. Мой личный ад».                     — Ну привет, Белоснежка.                     А потом пришла боль.       

***

      Машина вылечила его.              Она вытащила изгнанника Вальхаллы из ее раскалённых липких объятий и вернула его в мир живых, Мидгард. Двенадцать часов бездушная машина штопала и лечила травмы, нанесенные Джесом Рэмси. Киари Мансури помнил, как под утро Энтони выл от боли, сжимая пальцами влажные от пота простыни, а он прикладывал холодную тряпочку к его горячему лбу и молил всех богов о том, чтобы мучения друга наконец закончились. Люцифера пришлось отнести в ванную — микрошпиц слишком болезненно воспринимал страдания папы и горестно плакал на своем собачьем, а Киари не мог его успокоить. Это было хуже… гораздо хуже последствий первого поражения Энтони. И дело было не в проценте увечий, полученных в поединке, а в том, как истерзанный физически и морально друг приходил в себя.              К десяти утра все закончилось.              Панель медкапсулы плавно отъехала. Робот тихим писком оповестил об окончании сеанса.              «Спасибо, Господи. Спасибо Тебе»              Через две минуты в палату вошел врач. Следом за ним показалась медсестра, катившая идеально чистый, сверкающий медицинский столик с подносом.              — С выздоровлением, Энтони! Поздравляю. Ты справился. Умничка.              Галлахер вздрогнул и открыл сонные, подёрнутые мутной поволокой глаза. Он все еще был там, на льду озера Коцит, все еще лежал разбитой окровавленной тушкой, а над ним стоял его заклятый враг и смеялся над жалким видом своего соперника.              — Ну же, Энтони, — всплеснул руками врач. — Пора вернуться в реальный мир. Вы живы, вы здоровы, ваше тело залатано на восемьдесят восемь процентов. Через неделю вы отправитесь домой, а сейчас моя медсестра вас вкусно накормит. Через трубочку, правда, но разницы нет. К чему эти слезы?              — Я не плачу, — прорычал Энтони и резким движением здоровой руки вытер измазанные засохшими дорожками слез щеки. — Я просто чуть не сдох.       

***

             Из больницы его выписали через три дня. Конечно, врач настаивал на недельном пребывании под присмотром специалистов, но разве же эта ошибка природы, иронией судьбы посланная вселенной его хорошему другу Даниелю, послушала бы умного человека? Энтони выписался под свою ответственность, и Киари отвез его домой. Собаку, плачущую каждую ночь, тоже выписали домой, предварительно диагностировав ей депрессию. Узнавший о вольнодумстве сына Даниель был в ярости, но победить в споре с Энтони не представлялось возможным.              Киари довез его до любимой квартиры на последнем этаже самого высокого здания элитного жилого комплекса в центре Вегаса. Руки Энтони еще не зажили полностью, и вести машину он не мог. Киари порывался забрать разбитого друга себе, но непривычно молчаливый Галлахер жестко отказался от приглашения. Его агенту ничего не оставалось, как со вздохом обнять друга перед тем, как прозрачная кабина лифта унесла его на сорок девятый этаж. Напоследок Киари попытался улыбнуться. Энтони стремительно отвернулся, сделав вид, что его интересует фонтан.              — Это еще не конец, — Киари все-таки попробовал начать тяжелый, но необходимый разговор. Пока было слишком рано, дыра в сердце Энтони еще кровоточила, он это знал, но смотреть на бледную тень, в которую превратилась их сексуальная катастрофа, Мансури не мог. Невысказанные слова висели в звенящем от напряжении воздухе между ними. Молчание проигравшего чемпионский титул друга вселяло в сердце Киари холодный ужас.              — Ты сам прекрасно знаешь, что это конец, — яростно прорычал Энтони. Он даже не обернулся. Лифт уже бесшумно мчался за ним по длинной стеклянной трубе.              Мансури неверяще покачал головой.              — Год подготовки…              — Заткнись, Киари.              Он поднялся к себе на этаж, заблокировал двери, закрыл шторы и кинул рюкзак с вещами в угол. Встроенный искусственный интеллект сразу же начал уборку, приготовление еды, подготовку горячей ванны и подбор фильма на вечер. Энтони выключил все. Погасил свет, сделал себе сладкий чай с малиной и вдруг с силой швырнул тяжелую полную кружку в стену.              — Ненавижу, сука!!!              Стекло и раскалённая вода брызнули во все стороны. Галлахер сполз по стене, закрыл руками лицо и разрыдался во весь голос.                     — Лучше бы я сдох тогда, вместе с мамой!..       

***

      Мысли о нем казались ему сотнями жирных розовых червей. Твари вгрызались ему в мозг и поедали его мякоть. Толпы маленьких паразитов исступленно перемалывали плоть Энтони невидимыми острыми челюстями. Они зарывались глубоко внутрь и остервенело жрали личность бывшего чемпиона Соединенных Штатов.              Джес Рэмси.              Его фобия.              Его заклятый враг.              Его извечный соперник.              Язва его сознания последние пять с половиной лет.              Человек, который в своей слепой мести разбил сердце его любимой сестре.              Энтони старался не думать о том, что Джес, возможно, не знал о его родстве с той девушкой, которую он цинично влюбил в себя и бросил. Даже представлять не хотел, что все эти годы он ошибался и что удар, нанесенный им Джесу, был незаслуженным. Совпадение места и времени наводило на мысль о невозможности случайной мести, но реакция потрясенного Рэмси на проявленную им жестокость не давала покоя Энтони. Он ведь должен был ждать этого удара. Почему Джес так повел себя, если знал — он замахнулся на то, что трогать было нельзя? Почему решил отыграться на ней, если самого Энтони не тронул?..              Сейчас это уже не имело значения.              Энтони устал орать во весь голос и рвать кожу на предплечьях отросшими ногтями. Хотелось встать и пойти в душ и залить эти порезы кипятком. Продолжить плакать от боли и ужаса, не желая жить в мире, где он победил и не имея в себе достаточно смелости, чтобы разбежаться, пробить панорамное окно и вылететь с сорок девятого этажа.              Он никогда, никогда до этого не сдавался. Он всегда держался до конца.              А Джес заставил его кричать как сучка, признавая свое поражение.              Ему повезло. Ему опять повезло.              Нищий афролатинский мальчик из гетто оказался гораздо сильнее, чем Энтони предполагал, но это все были нервы, он просто не смог собраться, настроиться, успокоить кипящую ненависть в своем сердце. В своем прайме Энтони выдавал такие поединки, что Ян, Демиан и остальные монстры их дивизиона вряд ли смогли бы остановить эту бешеную ведьму. Даже Бернард, видя прогресс любимого бойца, осмеливался кидать вызов традиционно очень сильным сборным африканских и азиатских стран. Его боготворили, его имя было решением проблемы, когда Бернард в панике искал замену заболевшему бойцу или кандидата на дополнительный поединок из-за ничейного результата команды. Если сейчас, после всего, что он сделал для сборной, после турниров, на которые он выходил с температурой тридцать девять, весь затейпированный как мумия Аменхотепа, Центр просто спишет его со счетов…              Энтони помнил реакцию своей раздавленной горем команды. Киари носился вокруг него и злобно отгонял назойливых журналистов, которые слепили его вспышками фотокамер в глаза. Медики экстренно накладывали швы, команда Джеса шумно праздновала в центре октагона, оттеснив его людей к сетке. Киари успевал материть их, успокаивать голосящего друга, отвечать на жестокие вопросы прессы и кидать злобные взгляды в адрес счастливого Джеса. Бернард, который раньше носил Энтони на руках, проклиная вес его неподъемной жопы и восторгаясь ее размером, стоял к нему спиной. Он что-то с улыбкой говорил агенту Рэмси и нетерпеливо перебивал его, явно с ним споря. Энтони долго смотрел ему вслед, когда глава Центра вместе с менеджером Джеса пробились сквозь толпу журналистов, медиков и стюардов и вышли из клетки. Киари перехватил его растерянный взгляд.              — Он просто хотел дать тебе время.              Энтони, конечно, любил своего лучшего друга, но за его беспомощный и бесполезный оптимизм красавца Мансури иногда очень хотелось придушить.              Они были как собаки. Как спущенные с цепи обезумевшие дворовые псины, кинувшиеся на свежий кусок мяса. Как растревоженные пчелы, как голодные пираньи, увидевшие перед собой беззащитную добычу. Его снимали крупным планом, гладили по плечам и по голове, утешали, удивлялись, поддерживали, насмехались, лицемерно жалели и успокаивали. Им нравилось смотреть на то, как лучший гладиатор их арены заливается позорными слезами, растеряв свою хваленую мужественность, а победивший воин вальяжно принимает поздравления.              В квартире было темно и тихо. В ногах у него валялись осколки мокрого стекла. На стене расползалось большое малиновое пятно.              Энтони с трудом поднялся на ноги. Голова резко закружилась. После жидкой больничной еды и трех дней, проведенных в капсуле, тело казалось свинцовым, словно не его. За день до боя с Джесом он легко мог исполнить три фляка подряд и высокое сальто в конце. Сейчас ему тяжело далось откинуть плотное десятикилограммовое одеяло и взбить подушку. Мыться он сегодня не хотел. Просто разделся до трусов, бросил вещи на пол и отключил все средства связи во всем огромном пентхаусе.              В ближайшие три месяца Энтони не хотел ни видеть, ни слышать абсолютно никого и ничего на свете. Его физически тошнило от одной мысли, что нужно будет встать с постели и увидеть себя в зеркале. Единственный комочек радости забрал у него отец, испугавшись, что неуравновешенный сын шагнет с ним на руках из окна. Возможно, оно было к лучшему — младшие сестры справились бы с малышом лучше, чем он.              А Энтони хотел только лежать, зарывшись в кокон из трех одеял на своей пятиспальной кровати, и смотреть в огромное окно во всю стену на звезды и облака.              И в один прекрасный день тихо, не отдавая в этом себе отчета, посреди счастливого сна, где мама все еще была жива и с ним, наконец умереть.              И оказаться посреди раскаленной пустыни под красным солнцем, перед древним как сама Земля стариком со страшными белыми глазами без зрачков.              Да ладно. Он ведь заслуживал такой финал.       

***

      Господи боже, кого он пытался обмануть?..                     NoRespawn_27, 16:05       Привет, Юлиан              Rage111, 16:05       Привет, карамелька! *сердечко* Не поверишь — я сидел и смотрел на твою аватарку, думая, писать ли тебе или нет       Как ты? Восстановился?              NoRespawn_27, 16:05       Ещё нет, но очень соскучился              Rage111, 16:05       Взаимно. Я не видел тебя целый месяц(( Дрочу каждую ночь на твою мягкую толстую жопу              NoRespawn_27, 16:05       А мне сегодня снилось, как я засаживаю в твою…       Кстати, из-за перелома на правой я неделю копил свой нектар       Чтобы выплеснуть его на тебя       Тебе в рот*              Rage111, 16:06       Я конечно соскучился по нектару, но с вашего боя прошла неделя. Твое щупальце еще не зажило?              NoRespawn_27, 16:06       В щупальце пришлось вставлять пластину. Перелом был сложный       А я не могу левой… Проще тогда уж подушку.              Rage111, 16:06       ПОДУШКУ *смайлик ужаса*       Карамелька, ты страшный человек.       Оставь, пожалуйста, в покое подушку и приезжай в наш отель       Вообще, довольно странно, что ты не позвал своих подружек. Зачем тебе подушка? Извращенец…              NoRespawn_27, 16:06       Это странно, но я не могу… физически не могу. И не хочу. С девочками *плачущий смайлик*              Rage111, 16:06       Не понял. Он отбил тебе яйца?              NoRespawn_27, 16:06       Нет       Он уничтожил мою мужественность. Я теперь не мужчина.              Rage111, 16:06       Э?       А кто ты, блин? Мышь?              NoRespawn_27, 16:06       Мышь.              Rage111, 16:06       Карамелька, ну что за херню ты несешь? Я тоже проигрывал, ооочень много раз. Дерьмо случается. Ему просто повезло. Щупальце заживёт, подготовишься и возьмешь у этого мудака реванш       А хочешь, я набью ему морду? Ты только скажи его имя *сердечко*              NoRespawn_27, 16:06       Неплохая попытка, но не надо, солнце. Спасибо тебе *большое сердечко*       И я правда не могу с девчонками. Это странно, я не могу это объяснить… понимаешь, я сдался ему на глазах у своей женщины. Это ХУДШЕЕ, что случалось со мной за ВСЮ мою жизнь              Rage111, 16:06       Что ты за драма-квин такая       Не драматизируй. Херовая из нее женщина, если из-за этого она свалит. Я вообще слил первый бой на глазах у всей своей семьи. И тоже сдачей)) надо мной ржали до следующего боя       И да, если тебя кто-то обидит, сразу говори мне. Я снесу ему хлебальник              NoRespawn_27, 16:07       Семья — это другое, они примут тебя любым       Но я понимаю тебя, я бы умер от стыда       А хуже всего проиграть перед своим ребенком       Если у тебя будут с кем-то разборки, ты тоже мне говори. У меня хорошие связи и много денег. Я смогу создать твоим неприятелям огромные проблемы *сердечко*              Rage111, 16:07       Спасибо, любовь моя. Я прекрасно справляюсь с этим сам       И кстати, у тебя есть ребенок?              NoRespawn_27, 16:07       Нет, но если вдруг он появится, я не знаю, что скажу ему про мой последний бой…       Он не должен видеть этот позор.       И моя будущая жена, я не знаю, как смотреть ей в глаза, когда она увидит это       Я должен взять реванш       И только потом думать о детях              Rage111, 16:07       Ты возьмешь реванш, прекрати себя жрать. Я безумно скучаю. Хочешь увидеться сегодня вечером?              NoRespawn_27, 16:07       Всегда хочу.              Rage111, 16:07       Я уже забронировал номер              NoRespawn_27, 16:07       Когда успел?              Rage111, 16:07       Утром) Весь день думал о тебе. Надеялся, что моя карамельная жопа сменит гнев на милость.              NoRespawn_27, 16:07       ТЫ ЛУЧШИЙ, ЮЛИАН              Rage111, 16:07       Приятно слышать)              NoRespawn_27, 16:07       Извини, что не отвечал тебе эти дни… *смущенный смайлик*       Не могу пока с этим смириться *три плачущих смайлика*       Ненавижу всех       Кроме тебя, конечно       С меня сегодня любое твое желание       Нормальное желание*              Rage111, 16:07       В жопу дашь?              NoRespawn_27, 16:07       Нет!              Rage111, 16:07       Целка ты стервозная)       Сегодня в 20:00, комната 19А. Жду.       

***

      Они встретились в затемненном номере анонимного отеля, одной из сотен безликих ячеек невзрачной громады апарт-комплекса Valentino.              Сердце Энтони бешено колотилось. Он приехал сюда в затонированной ламбе и не выходя из машины надел маску с глубоким капюшоном. Стоял восхитительный ноябрьский вечер. Закатное солнце заливало плиты мокрой от недавнего дождя мостовой мягким медовым светом.              Джес увидел его машину в паркинге и сразу понял, что карамелька приехал раньше. Кататься на гиперкарах стоимостью годовой выручки небольшого провинциального города мог, наверное, только один посетитель отеля.              Его малыш так ждал их встречи.              Они встретились на пороге комнаты 19А, и с этой секунды весь мир за дверью номера перестал для них существовать.              Карамелька с Юлианом набросились друг на друга, как одичалые звери. Энтони прижал Джеса спиной к двери и вгрызся в его губы требовательным поцелуем. Его руки лихорадочно скользили по разгорячённому телу Рэмси, снимая с него одежду. Ветровки, футболки и рюкзаки обоих небрежно полетели на пол. Прошел всего месяц, а они ощущали физическую ломку. После частых октябрьских встреч разрыв казался мучительно долгим — с другими было не так, не то, хотелось грубого, жёсткого секса, адреналина, агрессивной силовой схватки.              Энтони с трудом пришёл в себя и оторвался от поцелуев любовника. Поднял с пола рюкзак и вытащил оттуда красиво запечатанную подарочную коробку.              Джес вопросительно вскинул голову. Это было что-то новенькое.                     NoRespawn_27, 18:00       Это подарок. От меня. Я сильно скучал.              Rage111, 18:00       Карамелька, сладкий мой, если внутри геолокатор — твоему персику конец.              NoRespawn_27, 18:00       Юлиан… там нет геолокатора. Просто открой и посмотри.              Rage111, 18:00       Окей. Спасибо тебе. Я не ожидал.                     Джес нетерпеливо вскрыл подарок и замер.              В коробке лежала порция свежих пирожных элитного кондитерского магазина, изящная золотая цепочка и флакон дорогих духов.              Yves Saint Laurent, Libre Fruit Sauvage.              От внимания Энтони не укрылось то, как вздрогнул всем телом его любовник. Он никогда не пользовался этими духами, но их сложный изысканный аромат был памятью о другом человеке. Физически этого человека уже давно не было, он не умер, нет, но исчез навсегда, а недавно его безумный доппельгангер размазал Энтони тонким слоем по полу октагона. Он и сам не знал почему, но Libre Fruit Sauvage идеально шли Юлиану. Они никогда не видели лиц друга друга, но отдаленно этот крепкий немногословный боец чем-то напоминал того, из-за кого Энтони все еще хранил второй флакон самой первой, тестовой коллекции.              Во всем мире не было других таких духов. Yves Saint Laurent сняли их с производства, посчитав эту формулу слишком сложной и непонятной на фоне простого и броского масс-маркета.              Пальцы Джеса едва заметно дрогнули.              Он узнал этот флакон. Узнал даже запах, едва ощутимо витающий в воздухе.              «Твою мать».              «Что ж ты делаешь со мной».              Господи боже, это было слишком жестокой насмешкой судьбы.              Видел бы его сейчас ублюдок Галлахер — посмеялся бы над тем, как везло ему на подарки. Если, конечно, после их боя эта дешёвая шлюха с вытекшими из разорванных губ филлерами уже научилась смеяться.              Джес брызнул духами на внутреннюю сторону запястья и поднес к лицу. Аромат был таким же. Мужественным, с легкой цветочной ноткой. Сердце болезненно кольнуло ностальгией.              «Приплыли, сука».              Придурок Энтони говорил ему, что это лимитированная коллекция. Откуда эта серия появилась у карамельки? Джес слышал, что за редкие выпуски богатые кланы готовы были отвалить целое состояние. Означало ли это, что семья карамельной жопы находилась на том же уровне, что и клан Галлахеров? Он знал, что его малыш родился с золотой ложкой во рту, но не думал, насколько большим был разрыв между ними.              В груди поднялось знакомое странное раздражение. Джес отложил проклятые духи и с интересом повертел в руках упаковку с пирожными. Он никогда не был сладкоежкой, но вид шести политых нежнейшей шоколадной глазурью хрустящих эклеров вызвал у него резкий укол голода. Карамелька обожал сладкое, он мог лопать его килограммами и теперь, по всей видимости, намеревался сделать таким же наркоманом Джеса. Рэмси с затаенным восхищением повертел коробку в руках. Это был шедевр, ювелирная ручная работа. Свежайшие блестящие эклеры выглядели настолько вкусно, что на какое-то мгновение он забыл про секс и хотел вскрыть подарок тут же, впиться в сладости зубами и сожрать это все.              Последней была золотая цепочка.              Карамелька каким-то чудом угадал его вкус. Он был увешан броскими золотыми украшениями, он был эталоном люксовой моды, ярким представителем золотой молодёжи Вегаса, но Джесу выбрал идеально подходящую скромную дорогую цепочку. Она была умеренной длины, из редкого сорта чистого золота, крепко спаянная, без лишних драгоценных камней, выделявшаяся на фоне его смуглой кожи. Рэмси был выходцем из бедной семьи, но последние несколько лет хорошего достатка научили его разбираться в дорогих вещах. Подаренная карамелькой цепочка выглядела очень сдержанно, но Джес прекрасно понимал ее настоящую стоимость. Она должна была стоить целое состояние. Его малыш выбирал в элитных ювелирных магазинах, не удовлетворившись модной продукцией масс-маркетов.              — Охренеть, — только и смог прошептать он, покачав головой. Джес не мог оторваться от переливающихся глянцевой лазурью пирожных. Наверное, его малыш хотел извиниться так за недавнюю грубость. В сердце остро кольнуло чувством вины. Он ведь не приготовил ему ничего, он ехал сюда исключительно ради упругой персиковой жопы и мечтал, как смачно присосется к ней губами и вылижет ее изнутри. Карамелька всегда мылся и натирался ароматными маслами, он был эстетом в шестом поколении, безоглядно влюбленным в искусство секса обезумевшим жрецом. Никогда, нигде и ни с кем Джес не испытывал тех ощущений, которые дарил ему этот холеный изнеженный мальчик. Он обожал Рэмси, но трахаться любил еще больше и делал это ради любви к неге, ради взаимного удовольствия, и наслаждение Джеса ценил даже больше своего. Персиковая жопа разбаловала его так, что теперь ему было скучно развлекаться с девочками и мальчиками по вызову; точеные феи с идеальными выточенными фигурами не давали ему такого кайфа, как этот наглый, дерзкий, несносный мальчишка, до ужаса гордый, хвастливый и по-детски завистливый. Особо не следивший за питанием — когда Джес садился ему на лицо, заводил его ноги за голову и придавливал бёдрами карамельные икры, на животе у того образовывались приличные жирные складки. И это до безумия заводило, он сам не знал почему, ему хотелось затискать до синяков каждую из них. Карамелька бился за фигуру с обложки, равняясь на бывшего чемпиона страны Яна Хейза, но неугомонный аппетит не давал ему стать таким же сухим и мускулистым. И это было отлично!.. Собираясь на встречу, Джес не мог думать ни о чем, кроме гигантских мягких полупопий, обжимающих его лицо. Он столько раз касался тугого входа между ними пальцами и языком, но ни разу карамелька не позволил ему взять себя так, и это тоже возбуждало, напрочь сносило крышу. Это вызывало агрессивное, первобытное желание обладать его великолепным телом. И это разбивало сердце — несносная белая целка категорически отказывалась слышать про нижнюю позицию.              Что ей стоило отдаться ему на один вечер? Этот вечер стал бы самым сладостным воспоминанием в жизни пресыщенной белой сучки. Джес твердо пообещал себе добраться до заветной вишенки любой ценой. Карамелька не хранил анальную девственность нарочно, он это знал. Просто отказывал ему из принципа, ожидая то ли дорогих даров, то ли преклонения и мольбы на коленях. Ни того, ни другого Джес исполнять не собирался. У него появилась отличная идея, как заставить задиристого честолюбивого карамельку принять условия спора и как в этом споре победить. Но озвучивать их сегодня, в первую после тяжелого поражения его малыша встречу, Джес не решился.              Энтони под маской самодовольно улыбнулся. Он ждал такой реакции. Юлиан молчал, но по его резко изменившемуся настроению было понятно, что ему удалось удивить своего циничного партнера. Юлиан долго рассматривал каждый с любовью вылепленный и украшенный эклер. Потом бережно отложил коробку и так же бережно взял в руки золотую цепочку.              «Тебе, наверное, ещё никто никогда не дарил таких подарков», — самодовольно подумал про себя он. «Ничего, солнце. Еще парочка таких сюрпризов, и ты мне дашь как миленький».              Кому как не ему было знать, на что готовы прочно подсевшие на иглу дофаминового кайфа жертвы, очарованные восточной сказкой богатого любвеобильного халифа. И как мучительно ломало их в тот момент, когда райская сказка неожиданно оказывалась карточным домиком, с невинной улыбкой разломанным им же у них на глазах.              Они отдавали ему всего себя. Они готовы были влезать в кредиты, заводить вредные привычки и перекраивать самих себя по кускам, только бы понравиться ему обратно, только бы вернуть его расположение и его любовь. Энтони не сомневался — этот гордый, чересчур неприступный чёрный мальчик совсем скоро сломался бы под яростным напором его бешеной любви и стал бы очередной куклой в его обширной коллекции. Сначала он потребовал бы у Юлиана снять маску. Затем — отдаться ему в сексе и не замахиваться на доминирование в верхней роли. Потом, возможно, вынудил бы переехать к себе и ублажать себя круглыми сутками, с небольшими перерывами на сон и еду. После позорного поражения Джесу Рэмси в сердце Энтони надрывно пульсировала невыносимой болью страшная черная дыра. Он знал, что дна у нее нет и что теперь дыра будет грызть его душу до самой смерти. Он пытался хоть немного заглушить муки, которые та причиняла ему своим постоянным ростом, но во всем мире было мало вещей, которые могли хоть немного успокоить слетевшего с катушек миллиардера Энтони Галлахера. Юлиан, его новая любовь, его мальчик из тёмной комнаты был одним из этих болеутоляющих. Любимый наркотик, которого всегда мало, недостижимая заветная цель, красная тряпка для быка и все время раздражающая мысль в подсознании. Почему он не хочет отдаться ему даже за много денег? Почему так яростно сопротивляется попыткам Энтони подарить ему самый яркий в жизни оргазм? Он отлично трахался, он снимал самых уставших от работы грязных проституток и делал их мокрыми, визжащими, покорными, безоглядно влюблёнными в него овечками. Юлиан оказался сильнее, крепче и упрямее, чем он о нем думал.              Что ж, тем интереснее была игра.              В которую Энтони, лишённый смысла жизни после того, как он, обливаясь слезами, постучал по руке Джеса Рэмси в знак сдачи, играл с удвоенным рвением.              Потому что ему больше не во что было играть.              В жизни больше не осталось интересных игр.              Да и осталась ли сама жизнь?              Юлиан наконец-то оторвался от созерцания подарка и так же бережно убрал его в рюкзак. Он поднял голову, и сквозь маску Энтони почувствовал его тяжелый, предвкушающий взгляд.       

***

      Они сплелись в жарких объятиях и неловко повалились на застеленную черными шёлковыми простяными кровать. Энтони случайно зарядил локтем в синяк на ребре Джеса. Тот зашипел от взрыва острой боли — тело все еще восстанавливалось от кровавой рубки, через которую провел его Галлахер. Сам Рэмси так же случайно сдавил карамельке едва зажившие пальцы на правой руке, и тот чудом удержал отчаянный крик. Джес с немыми извинениями прильнул к его ладони. В порыве страсти он совсем забыл, что его малыш провел сложный поединок и проиграл.              Они отчаянно, жадно, голодно целовались и не могли оторваться, словно обезумев, потеряв счёт времени, забыв про все, что было до этой секунды.              «Будь что будет».              Даже если бы в этот момент в городе начался апокалипсис, Энтони с Джесом не обратили бы на резко потемневшее небо никакого внимания. Сначала они бы закончили старый как мир акт своей слепой неудержимой любви. Джес спустился ниже и резко оголил раскаченные приседаниями с весом в две сотни бёдра Энтони. Карамелька весь истекал недельным нектаром. Рэмси насадился на него ртом и с удовольствием ощутил, как тот вздрогнул всем телом, толкнулся глубже, изнемогая от колющего возбуждения.              «Будь что будет».              Мир одного был разрушен, жизнь второго только-только начиналась по-настоящему. Тягучее карамельное солнце заливало плиты оживлённого бульвара под окнами расплавленным золотом цвета подаренной цепочки, а сладкий медовый вечер — только их вечер, нежный, незабываемый — плыл над замершим в ноябрьской неге Вегасом и заливался в распахнутые настежь окна ароматом дорогого турецкого табака.                     Они были живы.