Кладовая нимфоманов

Германн мысленно считает до пяти и только после этого фиксирует узел. Это уже стало аксиомой - если Ньютон не елозит и никак не выражает недовольства в течении пяти секунд, значит, новая петля легла хорошо. Они не договаривались об этом, Германн сам нашел закономерность спустя десяток попыток, когда, наконец, понял, какие узлы удобны, а какие нет, какие формы опасны, потому что пережимают кровоток и грозят серьёзным отёком. Он выучил, что следы на коже остаются всегда, и это вовсе не значит, что сегодняшняя проба принесла боль. Ньютон вообще, как оказалась, обладал высоким болевым порогом и развитой гибкостью. Это Германн тоже открыл и освоил не за раз, просто с каждым разом он позволял себе подтягивать петли все выше и выше, сильнее и сильнее выкручивать суставы. Если Ньютону не нравилось происходящее - он это незамедлительно показывал, тогда Германн придумывал что-то другое. Их новая попытка сегодня не блещет изысками форм оплетки и фигурных узлов, Ньютону не нужно выгибаться в шести плоскостях одновременно Ньютон всего лишь сидит на стуле в середине комнаты. Ньютон всего лишь привязан так, что возможности его подвижности ограничены одним-двумя миллиметрами Германн каждый раз сравнивает себя с пауком и сдерживает рваные выдохи. Ему нравится это сравнение. Ньют послушно открывает рот, когда Германн проводит пальцами по его губам, охватывает зубами колечко кляпа и на пробу втягивает горлом воздух. Сглатывать в таком положении тяжело, уже через минуту слюна будет стекать по подбородку и капать на грудь, но Германн делает то, о чем они не договаривались. Маска для сна ложится на глаза, надежно пряча каждую каплю света, погружая в абсолютную, бархатистую тьму. Ньютон мычит и трясет головой - единственной не закрепленной частью тела. Пока. Оставшуюся веревку Германн использует, чтобы подцепить ремешок кляпа и с силой оттянуть хвосты вниз, заставляя Ньюта запрокинуть голову назад и открыть покрывшуюся мурашками шею с яро выбивающей дробь веной. Германн привязывает концы веревки к узлам на запястьях и отходит от стула на два шага, чтобы оценить творение рук своих целиком. Паук. Чертов паук, обожающий наблюдать за реакциями Ньютона. Гайзлер мелко дрожит, дергается в паутине и шумно дышит. Они об этом не договаривались. Он не знает, чего ожидать. Ему не нравится темнота и сопутствующая ей неизвестность. Германн седлает его колени и кладет ладони на напряжённые плечи, осторожно поглаживает их, давая понять, что никакой опасности нет. Темнота может укрывать не только монстров. Темнота может сулить не только страх, но и удовольствие. Язык чертит по беззащитной шее широкую полосу от яремной впадинки, через кадык и заканчивает свой путь на подбородке. Уже оттуда начинает путь вниз, но чуть наискось, едва не задевая артерию, он тормозит на правой ключице. Острые резцы пробуют ее на вкус, а горячие губы следом смягчают ощущение. Германн дует на влажные еще дорожки, отчего они вспыхивают холодом, пробирающим до самых легких острыми лезвиями. Он кусает, царапает и абсолютно по-шлюшьи посасывает дрожащий от манипуляций кадык. Покрывает нежную шею засосами, как созвездиями, накладывая одно на другое и не забывая ребром ногтя проводить соединения, называя созвездия на латыни, английском и немецком языках, любовно выделяя последний. Германн знает наверняка, что прошло всего лишь пять минут. Пять минут. Пять минут. Ньютону хватило пять минут, чтобы кончить в застегнутые джинсы без единого прикосновения. Германн прекращает мучить Ньютона, после того, как тот последний раз рванулся в паутине и замер с гортанным выдохом. Он тянет расстегивает ремень кляпа вместе с удерживающей его верёвкой и освобождает голову Ньютона, но не спешит снять маску с глаз. Гайзлер наклоняет голову вперед, утыкаясь лбом в плечо Германна и, судя по звукам, плачет. Готтлиб молча гладит его по голове и плечам, рассеяно целует в висок. Втиснув руку между их телами, он дрожащими пальцами расстегивает ширинку на джинсах Ньютона и под тихий всхлип последнего ныряет пальцами внутрь. — Влажно. Тебе нужно в душ. — Не хочу, не пойду, — Ньют трется лбом о челюсть Германна. — Так нельзя... — Заткнись, Германн. Не тебе говорить о запретах. Готтлиб послушно замолкает, продолжая неторопливо ласкать спину еще дрожащего Ньюта, но хватает его ненадолго. — Хочешь ещё? Гайзлер отвечает осторожным, тихим "ухум". — Герм, — шепотом зовет он. — У тебя язык горячий. Можно... — Только если повязка останется. — Хорошо. Германн покидает колени Ньюта и спускается на пол, тратя три минуты, чтобы найти удобное для ноги положение. А покончив с этим, настойчиво проводит ладонями по бедрам Ньютона. — Вдохни глубже...