Кладовая нимфоманов

Германн спокойно относится к тому, что порой на Ньютона находит «настроение» и он начинает кусать его плечи или внезапно цепляется за предплечья. Он всегда осторожен, украдкой следит за чужими реакциями и моментально отстаёт, если они отличны от нейтральных. Германн не знает, играет ли Ньютон в страшных кайдзю или подкроватного монстра. Признаться, ему и самому отчасти приятно, когда горячий язык касается места укуса, извиняясь и пробуя его тонкую, соленую кожу на вкус, или когда сухие губы елозят по ровным отметинам прикуса Ньютона, чтобы сгладить болезненные ощущения. Он принял и привык. Это одна из форм тактильности, которой им обоим так не хватало в жизни. В конце концов, кошки тоже кусают тех, кто им нравится. Вот и выходит: в доме поселился большой своенравный кот с хитрым зелёным прищуром, кусающий то, что желает объявить своей собственностью. Германн готов быть заклеймленым до конца дней своих. А ещё он привык, что во время готовки Ньютон крутится где - то рядом. Особенно, когда речь заходит о приготовлении печенья. Если не дать ему облизать ложку, можно получить взгляд преданного всеми, разочарованного в жизни ребёнка. Германн протягивает лопатку Ньюту, но чувствует пальцы на своей ладони. Гайзлер держит и не отпускает, сверлит взглядом пятна сладкого теста на фалангах. Германн глубоко выдыхает и расслабляет руку, понимая, что сейчас произойдёт. Зубы медленно смыкаются на большом пальце. Язык проворно слизывает чуть подсохшее тесто с кусочками шоколада. С каждой секундой давление становится все сильнее, резцы больно давят на сустав, пока язык вылизывает подушечку, проходясь, кажется, по каждой бороздочке рисунка на коже. Ньютон дышит носом, закрывает глаза, пока Германн находится в одном шаге от рая. Тот ломается, когда слышит донельзя пошлый и громкий в общей тишине влажный звук, с которым язык в очередной раз касается кожи. Внезапно, даже для себя, Германн проталкивает палец глубже и ловит Ньютона за нижнюю челюсть, ощущая горячую утробу его рта. В блестящих зелёных глазах горит любопытство и немое разрешение на всё. Германн лениво обследует на ощупь рот Ньютона, касается зубов подушечкой пальца, находит пломбу. Давит на уязвимое подъязычное небо и терзает уздечку. Ньют поджимает пальцы рук, жмурится, но не мешает, послушно охватывает губами палец. Пока он не сменяется другими двумя, более длинными, более приспособленными для исследований. Ньютон знает, как эти пальцы могут твёрдо сжимать мел и превращать его в пыль. Ноги подкашиваются, когда эти же пальцы по-хозяйски хватают его язык и сжимают столь же крепко, заставляя скулить. Уже три пальца. Германн переходит к верхнему мягкому небу, щекочет его, но отступает, когда понимает по мелкой дрожи Ньютона, что тот отчаянно борется с рвотным рефлексом. Происходящее уже мало походит на невинную тактильность или излишнее любопытство. Германн одной рукой крепко прижимает Ньюта к себе, пока пальцами второй откровенно насилует его рот, то вытаскивая пальцы до первой фаланги, то погружая их глубже в горячее, влажное нутро, насколько позволяет Гайзлер. Немного привыкнув, Ньютон сам начинает глубже вбирать пальцы в рот, раздвигать их языком и посасывать с самым блаженным видом, пока слюна скатывается по подбородку. Он не помнит, как колено Германна оказывается между его ног, а три пальца становятся четырьмя. Он тихо стонет и закрывает глаза, наслаждаясь руками любимого человека.