Кладовая нимфоманов

Переезд отнимал слишком много сил, особенно переезд из Бостона в Берлин, особенно учитывая захламлённость квартиры Ньютона. Каждый день, каждая коробка становились войной под лозунгом «Мы это выкидываем – Мне это нужно». Так в мусор отправилась несколько стопок комиксов, разваливающихся по листочкам, коробка медиаторов, несколько старых футболок и древнее радио, которое, по оценке Германна, говорило ещё голосом фюрера. Готтлиб забыл, когда спал нормально. Спустя неделю после начала сборов, они с Ньютоном перебрали лишь половину квартиры, но количество коробок для транспортировки уже насчитывало два десятка. Сегодняшнее утро началось со скандала. Предметом его стали гитары: Германн настаивал убрать их в контейнер вместе с остальным крупным грузом, уверяя Ньютона, что ничего с ними страшного не случится, но тот был непреклонен в своём желании везти их самостоятельно в тот день, когда они окончательно покинут Америку. Спор прервался телефонным звонком. И Ньютон, и Германн, не сговариваясь, решили, что продолжат дискуссию позже. Ньютона срочно вызвали в университет, чтобы завершить все бумажные дела. Перед уходом он ещё раз бросил тревожный взгляд на гитары, боясь, видимо, что в его отсутствие Германн их не то что кинет в багаж, а вовсе выбросит. Ньютон хотел их перепрятать куда-нибудь в кладовку, запереть на ключ, включить сигнализацию и посадить несколько сторожевых кайдзю, но не успел – отправленная за ним машина приехала раньше. Германн не вынашивал коварных планов в отношении несчастных музыкальных инструментов, но решил воспользоваться моментом и разобрать вещи в спальне. И первым делом проверить прикроватную тумбочку. Но нашёл там нечто такое, что предпочёл бы никогда в своей жизни не видеть. Его нагнал легкий шок, кровь прилила к лицу, ушам, шее и, может, еще к чему-то. Он медленно опустился на постель, рассматривая находку. "Scheiße, неужели это может быть приятно?.. Правда, что ли?.. Занятно..." Длинное, дюймов двенадцать, выполненное из омерзительного ярко-фиолетового силикона, дилдо, копирующее не то щупальце осьминога, не то конечность какого-то пришельца, лежало на дне ящика, раздражая сознание плавной рябью с одной стороны, двумя рядами крупных присосок – с другой. Германн не решался даже взять Это в руки, потому что прекрасно понимал, что это и как это использовалось. Но и тумбочку не закрывал. Сердце замедлило ход, уходя от показаний зоны риска, и мысли приобрели чересчур заинтересованный характер, который становился неожиданным для самого Германна. Он не мог справиться с ужасом от собственного возбуждения. Мозг сам подкидывал картинки того, как этим всем пользовался Ньют, и горло уже начало требовать невозможных для его пропускной способности порций воздуха, ставшего отчего-то горячим. Напряжение, накопленное за неделю войн и ссор, хотелось сбросить. Германну необходимо было это сделать немедленно. Но мастурбировать в этой квартире он себе позволить не мог. Или мог? Он никогда не думал, что в его голове может развернуться настолько масштабное поле боя. Мучительное возбуждение, вызванное непозволительно продолжительным воздержанием, боролось со здравым смыслом и отвращением, которое теряло силу с каждой минутой. А здравый смысл уже ткал ткань для белого флага капитуляции. Германн взял этот... да что уж там...инопланетный хрен в руки, сглатывая вязкую слюну, и всё ещё пытаясь привести свой отключившийся мозг в чувство. "Ньютон только ушел...у меня есть примерно час, или два...боже, о чем я только думаю". Стоило Готтлибу начать стягивать кардиган, как руки предательски задрожали, резонируя по всему телу. Нет, он не хотел сейчас думать. Он просто желал удовлетворить собственное любопытство, когда выпала настолько редкая и безумная возможность, имевшая риск больше никогда не повториться. Риск. От этого только сильнее скручивало внизу живота и горячее палило уши. Почему-то казалось, что Ньютон может войти в любой момент, застав партнёра за настолько провокационным и постыдным занятием. Только бы он не узнал. Да, надо раздеться полностью, иначе эффект будет не тот, и может потеряться значительная доля ощущений, если они, конечно, вообще проявят себя в полной мере. Стыд сжигал напалмом, но кому какое дело, ведь никто об этом никогда не узнает, верно? Германн всеми силами пытался успокоить себя и своё, бешено бьющееся, сердце, заполнившее своим громким стуком всю комнату, но удавалось плохо. И все равно, несмотря на это, он продолжал раздеваться и аккуратно складывать вещи на кровать, не сводя взгляда с предмета, вызвавшего такую бурю...всего. Германн не стал снимать носки, потому что это было долго, а одеться, в случае чего, нужно будет быстро. Он ведь услышит щелчок двери? Ньютон молодец. Он позаботился о вопросах гигиены, и в той же тумбочке обнаружились и смазка, и презервативы, и влажные салфетки, которые точно будут необходимы. Германн прикусил щёку изнутри. Неужели он и правда делает это? Что вообще он сам будет думать о себе после всего этого? А вдруг ему понравится? Да ну, бред. Германн знал теорию, понимал, что и как, но всё ещё не верил в то, что... Да все он верил, ему просто хотелось ощутить на себе то, что вечерами (насколько часто?) ощущал на себе Ньютон. Любопытство, передавшееся ему через тот злополучный дрифт, только все усугубляло. *** Удивительно, как можно быть такими тупицами, чтобы ошибиться в исполнении четко сформулированных приказов, и вместо того, чтобы просто принести на подпись выданные им лично в руки документы, увезти Ньютона подписывать их в университет и остановиться на полпути, чтобы подписать все на месте и вернуться обратно. Вырванные из жизни драгоценные пятнадцать минут. Кошмар. Ньютон был донельзя зол, но всё равно заходил в квартиру очень тихо, думал, что Германн уже уснул, пока его не было. Тот так переутомился за время сборов, что наверняка мог бы отрубиться за минуту. Ньютон не придавал значения странным звукам, исходящим из спальни, пока не услышал тихий стон, вызвавший слишком уж разрозненные мысли о состоянии Германна. Ньютон спал. Или умер. Или всё сразу. Не могло этого быть, чтобы то, на что он сейчас смотрел, притаившись за приоткрытой дверью, было реальностью, но уж слишком реальными были незапланированная асфиксия и опускающееся от горла через отказывающее сердце возбуждение. Это происходит. Это происходит? Да. И это происходит прямо сейчас на его кровати, с его игрушкой и с его Германном. Ньютон мог позволить себе подобное только в собственном воображении, но он и подумать не смел о том, что застанет подобное при жизни. В комнате и правда за считанные секунды стало так душно? Ньютон не мог оторвать от действа глаз. Будь на нем очки, они расплавились бы в ту же секунду, и он бы этого даже не заметил. Он не мог не смотреть на эти плавные движения бёдер, изгиб покрасневшей шеи у запрокинутой головы, сбивчивое дыхание и легкие постанывания, от которых просто нельзя было никуда деться. Ньютон не хотел быть замеченным. Характер и моральные ценности Германна вряд ли позволят ему продолжать при незваном свидетеле, а любопытство и наглость Ньютона не дадут ни единого повода прервать настолько редкое, даже уникальное, явление. Да, он чертов вуайерист, но кто бы вообще смог устоять? Когда в ход пошли пальцы, которые Германн принялся посасывать с таким жаром и желанием, Ньютон едва ли не застонал сам, но вовремя заткнул себе рот ладонью. Он вдруг понял, что забывал дышать всё это время, и легким уже было больно, но они ведь могут потерпеть еще немного? Ведь, судя по частоте дыхания Германна можно было понять, что скоро будет антракт, и уже можно будет отойти в мир иной, не боясь ничего пропустить. Ньютон не пропустил ничего. Он дождался конца сцены, занавеса и поклона, но сам не смог наградить аплодисментами, потому что руки мелко дрожали, ноги плавно обмякали, а жар внутри желал быть потушенным алкоголем. Или Германном. Тоже изнутри. Кажется, он ни разу не моргнул. Ни пока смотрел, ни когда скрылся за углом, ни когда тихо-тихо наливал себе в бокал виски. Тройную порцию. Дважды. И даже алкоголь не обжигал нутро настолько, насколько обжигали увиденные картины. Слишком ярко и горячо. Почему он не пошел присоединиться? Потому. Германн огрел бы его всем, до чего бы дотянулся, поранил бы себя, а потом сбежал, никогда больше не разговаривая с Ньютоном. Или нет. Или ещё хуже. Или лучше. В любом случае, этого уже было достаточно для того, чтобы обеспечить себя влажными снами на недели вперед. И, если сны будут настолько же развратными, Ньютон просто однажды не проснется от разрыва сердца. Со стороны спальни послышались шорохи и ещё другие звуки, природу которых опасно было представлять неподготовленному человеку. Ньютон к таким уже не относился. — Ньютон? Как...как давно ты здесь? — спустя несколько минут прозвучал в коридоре осипший от стонов голос Германна. Он готов был умереть прямо на месте, на входе в кухню. Его обдало смертельным холодом, а после тут же, не дав времени прийти в себя, жаром, сжигающим всё, что ещё не догорело там, на кровати. Германн надеялся услышать, что Ньютон пришел только сейчас, пару секунд назад, что тот внезапно оглох и ослеп и вообще его тут нет, и он только привиделся ему, но слышал только непонятное бормотание и рваные жесты, гораздо более красноречивые, чем выражение его лица. Жар сменился на холод, а после вновь вернулся на своё место, расплавляя Германну мозг. Ну и что теперь делать? Ньютон парой глотков допил остатки виски, удовлетворенно замечая, что дрожь в руках исчезла, и, осмелев, развернулся лицом к Германну. Хмыкнул и улыбнулся, прищурившись, как хитрый кот. — Герм, а до комода ты тоже добрался?