Кладовая нимфоманов

Германн мог сходу назвать три причины, почему эта задумка является плохой, но проблема состояла в том, что он, во-первых, не мог говорить вообще, а во-вторых, кажется, Ньютон пошёл против обоюдного соглашения в отказе от благ призрачного Дрифта, ведь все опасения, возникающие в голове Германна, моментально упразднялись. При всей торопливости, Ньютон уделял деталям столько внимания, как никогда не делал. Он продумал каждую малейшую возможность форс-мажора, и Германн уже начинал сомневаться, что всё это было спонтанной идей сменить систему координат и пустить их естественный график в другую сторону. Ньютон был самым горячим любовником, какой только мог существовать во всём этом чёртовом мире, он был отзывчивым, страстным и всегда готовым к чему-то новому. И именно последнее качество открыло им дорогу к стабильной сексуальной жизни, потому что на поверку оказалось, что Германн не годится для классической модели. Поиск поз и векторов движения превращался в немыслимый и болезненный тетрис, после которого у обоих отпадало всякое желание. В конце концов, либо Ньютон настолько зажимался, что ни о каком сексе речи уже и не шло, либо Германн срывался и уходил в душ, беспощадно бросая Ньютона один на один с его вялой эрекцией, едва ли приносящей радость. Германн умел быть ласковым, умел доводить Ньюта до стонов одними лишь руками, языком и голосом, он умел получать наслаждение от одного лишь вида такого раскрытого и беззащитного Ньюта, от чего сводило пальцы ног, но в постели он превращался в раздражённое, неуклюжее нечто. Разрядка не приходила, они оба оставались нервными и дергаными, а Ньютон винил себя, считая, что это с ним что-то не так, раз Германн не может найти с ним общий делитель, и впадал в апатию, наглухо закапывая на шесть футов под землю свой жар, отзывчивость и чувственность реакций. После некоторого числа попыток Германн решил, что лучше довольствоваться тем, что у них получается лучше всего, а ещё, к счастью, они открыли свою тягу к нестандартным практикам, которые позволяли Германну – успешно игнорировать классические формы занятия любовью, а Ньютону – получать всё то, что, по мнению Готтлиба, он в полной мере заслуживал. Но сегодня всё пошло совсем не так. Германн выцеловывал шею Ньюта, по частоте дрожи рассчитывая, когда можно будет переворачивать того на спину и переходить на грудь, когда он вместо вкуса татуированной кожи внезапно ощутил вкус резины. Ньютон толкнул в губы Германна ярко-красный шарик, трясущимися от возбуждения руками удерживая ремешки, но, не встретив сотрудничества, мягко провёл пальцами по губам Германна, как это делал обычно сам Готтлиб. И Германн покорно сдался, открывая рот и позволяя застегнуть на себе кляп, впиваясь зубами в красную резину, на которой и без того уже было достаточно следов от зубов, но не его. Германн предполагал, что после этого вечера ему потребуется лезть в дальний угол шкафчика на кухне за самым сильным обезболивающим, какое ему только могли выдать врачи, и о существовании которого не подозревал Ньютон. Многочисленные статьи и ролики в интернете предлагали с сотню способов сделать верёвки более мягкими и безопасными, но красные следы, отметины на коже Ньюта, видимые даже поверх тату, красноречиво давали понять, что давление может быть опасным, и что в такие моменты не хватает никакой силы воли, чтобы сдерживать метания. Ньютон дергался так, что расшатывал до скрипа стулья. Страшно было предположить, в каком состоянии в конце будут хрупкие кости Готтлиба. Но Ньютон окончательно убил любую вероятность, что этот акт инверсии был случайным порывом. Да, он суетился, как ребёнок, которому подарили на Рождество щенка, глаза его горели так ярко, что Германн не смел сопротивляться, когда его сажали на кровати и плотно прижимали спиной к спинке кровати. Ньютон взял широкие тканевые ремни вместо верёвок и протянул под кроватью стяжки, чтобы удерживать ноги в одном положении и не давать им ни дюйма воли. Процедура «сохранения в целости» завершилась тем, что Ньютон подложил под правое колено небольшую подушку и выставил на прикроватный столик бренчащую таблетницу. Германн сидел на середине кровати, с широко разведёнными и примотанными в нескольких местах к изголовью руками, с прикованными к постели ногами, кляпом во рту и абсолютным сумбуром в голове. С первой секунды этого безумия они не обменялись ни словом, Германн хотел бы задать несколько (много) вопросов Ньютону, но уже не мог. Он ввязался игру, о которой ничего не знал. Первая же проверка надёжности креплений не заставила себя ждать. Германн с силой рванулся прочь, когда Ньютон залез рукой в карман его брюк и по-хозяйски, с гадской улыбкой, вытащил из него ключ от нижнего ящика комода. Ремни ощутимо впились в кожу рук, но не более. Сама поза не предполагала большой травмоопасности для ног, так что Германн перестал беспокоиться об этом, обратив все мысли и внимание к Ньютону, возящемуся с замком ящика. Что-то ходовое они никогда не убирали далеко, держали под рукой: мотки верёвки, презервативы, одной только смазки было несколько видов, и все баночки были стихийно раскиданы по дому, потому что Германн не способен был прогнозировать, где и когда на Ньютона нападёт настроение для игр. В комоде он прятал всё то, что нашёл в квартире Гайзлера во время переезда. С тех пор утекло достаточно воды, чтобы отторжение и непонимание сменились на принятие, как должного. Им Это было нужно, и глупо было отрицать это. Спина Ньюта заслоняла от взора то, как он копошился в ящике, выискивая там, кажется, нечто определённое. А когда он повернулся, ногой задвигая ящик обратно, Германн дернулся во второй раз, почувствовав, что не может нормально вдохнуть. Черт бы побрал этого Ньютона, но Германна повело лишь от одного вида розового стекла в ладонях Гайзлера, он нетерпеливо заерзал на месте. Уши Германна запылали, когда он представил, что именно сейчас будет делать Ньютон, и он предпочёл прочно сомкнуть веки, чтобы не видеть подробностей. Ньютон бросил игрушку на постель, угодив ей в пространство между ног Германна и вынуждая того протяжно застонать. Подойдя ближе к кровати, и покачивая бедрами, он начал медленно расстегивать рубашку. Ньютон не сводил глаз с Германна, следил за тем, как менялось выражение его лица. Как Германн, не моргая, ловил каждое движение его пальцев, расстегивающих пуговицы, как двигались жвалки, когда он отчаянно вгрызался в резину кляпа. Как подавался грудью вперед, забыв о привязанных руках, и обреченно откидывался назад, ударяясь затылком об изголовье, когда Ньютон распахнул полы своей рубашки и провёл ладонями по груди. Он плавно двигался под музыку в своей голове, не сводя глаз с Германна, блуждал руками по своему телу, повернулся спиной и спустил рубашку до середины спины, открывая очерченные линиями тату лопатки. Он не делал ничего особенного, но двигался настолько сексуально и возбуждающе, что по производимому эффекту превосходил наслаждение от сошедшихся с реальностью расчётов прогнозирования. Рубашка упала на пол, и Ньютон снова развернулся лицом к Германну, медленно проводя рукой по груди, задевая пальцами сосок. Германну нестерпимо хотелось обвести его языком, вобрать в рот, слегка сжать зубами. Но его роль в этом представлении оставляла ему лишь одну возможность – сжимать кулаки и прожигать Гайзлера плывущим от возбуждения взглядом. Ньютон ухмыльнулся и забрался на кровать, подползая к Германну и легко целуя его в щеку. Но он быстро отстранился и, встав коленями по обе стороны от бедер Германна, расстегнул пряжку ремня. Германн разочарованно застонал. Член пульсировал и истекал смазкой, хотелось коснуться его или хотя бы потереться обо что-нибудь. Германн попытался двинуть бедрами вверх, чтобы прижаться к Ньютону, но тут же получил ощутимый шлепок по левой ноге. Германн со свистом втянул воздух ртом, насколько позволял кляп, наблюдая, как в нескольких десятках сантиметров от него Ньютон расстегивал ремень и ширинку, приспускал штаны. Чёрт возьми, у него тоже стояло. Ньютон гладил себя сквозь ткань тесных боксеров, придвигаясь ближе к лицу Германна. Тот снова потянулся вперед, желая прижаться губами, пускай и сквозь ткань и чёртов кляп, но ему не хватило дотянуться каких-то несколько дюймов. Германн утробно зарычал, глядя на Ньютона снизу вверх. А тот лишь улыбнулся в ответ и провёл ладонью по его щеке, покусывая свои губы, а после встал с колен и спустился с кровати. Он стащил брюки ниже по бедрам, позволяя им свободно упасть на пол. Отшвырнув ногой штаны, он запустил пальцы под резинку белья по бокам и потянул вниз. Германн сам не заметил, как задержал дыхание и начал вновь дышать только тогда, когда Ньютон оказался перед ним полностью обнаженным. Ньютон заскользил рукой по возбужденному члену, и из его груди вырвался тихий вздох. Германн вторил ему, но более громко и несдержанно. Собственный член Германна ныл, требуя ласки. Это была самая жестокая пытка. Его трясло от возбуждения, на лбу и висках выступила испарина, дыхание было шумным и рваным. А Ньютон продолжал дразнить его. Он обхватил рукой свой член и медленно провел ею вниз, к основанию. Потом снова вверх, размазывая большим пальцем выступившую на головке каплю предэякулята. Германн уже в который раз дернулся и умоляюще заскулил. Ему нестерпимо хотелось самому прикоснуться к этому красивому члену с выступающими венами и крупной блестящей головкой. Хотелось поцеловать его, облизать, накрыть губами, взять в рот до основания... Ньютон лишь продолжал хитро улыбаться. Он отполз к противоположной части кровати, по пути прихватив приготовленную для представления игрушку. Широко раздвинув ноги, он продолжал ласкать себя. Скользил размашистыми движениями по всей длине так, чтобы Германну было хорошо видно. Ньютон тяжело дышал и постанывал от наслаждения. Германн стонал вместе с ним, не в силах оторвать взгляда от рук, медленно скользящих по напряженному члену. Это было невыносимо. Германну начало казаться, что он сможет кончить даже не прикасаясь к себе, только от одного вида того, как Ньютон облизывает розовое стекло и вводит его в себя, с протяжным стоном запрокинув голову набок. Германн хорошо видел, как игрушка погружалась внутрь все глубже, пока не вошла до конца. Германн представил, как там жарко и тесно, и как, должно быть, ужасно приятно ощущается холодное рельефное стекло. Его прошибла крупная дрожь. Он крепко зажмурился до красных кругов перед глазами, а когда разлепил веки, увидел, что Ньютон уже откровенно трахал себя игрушкой, подаваясь бедрами навстречу. Стоны Ньютона были слышны, наверное, по всему дому, но всем было плевать. Казалось, он перестал замечать и Германна, полностью отдаваясь только своими ощущениям. Громкое протестующее мычание прорезало пространство, когда Германн, рванувшись в очередной раз, чуть не вывихнул себе плечо. Ньютон смотрел на него затуманенным взором. Его бледное, веснушчатое лицо с лихорадочным румянцем и приоткрытыми губами в тусклом свете напоминало лицо подростка. Германн подумал, что выглядит ужасно жалко сейчас, волосы растрепались, отдельные пряди липли к влажному лбу, с уголков рта капала слюна, а взгляд походил на глаза голодного, бездомного щенка. Ньютон кивнул и еле как поднялся, перебираясь на ноги Германна и расстёгивая его брюки. От прикосновения пальцев к головке члена Германна прошило наслаждением, и он удивился тому, что еще не кончил от этого. Ньютон размазал его собственную слюну по его члену и, не тратя времени, насадился на него. Громкий вскрик потонул в ярко-красной резине кляпа, когда Германн дернулся всем телом. Ньютон, горячий и тесный, принимал его в себя до основания. Слишком горячий, слишком тесный. Ньютон обхватил свой член рукой и, быстро дроча себе, начал двигать бедрами. Возбуждение зашкаливало. Нескольких резких движений оказалось достаточно им обоим. Германн кончил с громким криком, содрогаясь всем телом. Ньютон - сжав зубы и протяжно застонав, брызгая спермой Германну на живот. Тяжело дыша, он повалился тому на грудь и затих. Германн пытаясь унять дрожь во всем теле, дернул затекшими руками. Ньютон приподнялся на секунду, дотянулся до одной его руки и отстегнул карабин, а потом вновь уткнулся Германну под подбородок. Готтлиб вытянул руку из петли ремня, встряхнул ей, разгоняя кровь, сам освободил вторую и расправился с кляпом, запуская тот в угол комнаты, с глаз подальше. А освободившись, он крепко обнял Ньютона, прижимая к себе, целуя в макушку и безмятежно улыбаясь. Они молчали. Каждый думал о своём. Ньютон лениво расстёгивал на Германне рубашку, по пуговице в пять минут, целовал его плечи и едва ли не мурлыкал, осторожно елозя по чужим ногам. А Германн водил пальцем по линиям тату на спине Гайзлера, размышляя, что, возможно, они только что нашли единственную позу, пригодную для них обоих. Не «они». Ньют нашёл. И сделал всё сам, не дождавшись ни инициативы, ни помощи от самого Германна. — Прости, — выдохнул Готтлиб, приглаживая руками волосы Ньютона. — Не порть момент, — шикнул тот в ответ, прижимаясь щекой к груди Германна, когда с рубашкой было наконец покончено. Германн послушно умолк и улыбнулся. Челюсть немного сводило после кляпа, но это, пожалуй, было единственной болью, одолевающей его сейчас. И такую её разновидность, он готов был потерпеть.