Истина в вине - вино во мне

      Солнце ласково окутывало своим светом. Шёпот листьев тревожил слух, легонько щекотя барабанные перепонки. По небу ползли большие пухлые облака, словно перезревшие дыни. В воздухе витал сладковатый запах лета, пыльцы и цветов. Ветерок перебирал тёмные пряди юноши, заставляя их покачиваться из стороны в сторону. Между двух пальцев зажата тлеющая розовая сигарета. Дымок невесомым облачком непрерывно поднимался ввысь, прощаясь с горящими травами. Солнце слепило глаза, Марк взял в руку жёлтую шляпку и надвинул её себе на лицо. От неё приятно пахнет свежей соломой, хлопком и кондиционером для белья с ароматом лаванды. Всю эту безмятежность дополняет чириканье птиц и шум воды. Юноша тряхнул головой, та съехала с лица. Пухлые губы сжали сигарету, юноша втянул в себя горьковатый дым. Вскоре и он тучкой взлетел в небеса. Но внезапно безмятежность была нарушена громкими репликами. — А вот и я!.. Ты представляешь, там такие очереди, просто жуть какая-то! Я в этой очереди простоял минут десять, если не больше!.. — Натаниель снова протиснулся сквозь кусты, на этот раз с мороженым.       Бросив незначительный взгляд на кусты, оставшиеся позади него, художник переводит взор на друга. Тот же с невозмутимым видом лежит среди одуванчиков и курит. — Так, мне сейчас кажется, или ты держишь между пальцев эту гадость? Мы же договорились! А ну выбрось её в урну!.. — Натаниель молниеносно подбегает к юноше и нависает над ним, словно туча. Мгновение, и сигарета оказывается в руке Куртцберга. — Не-ет… Моя единственная радость в жизни!.. — теперь Марк выглядит так, будто его заставили поглотить пару десятков лимонов, а потом ещё и накричали. Ужас… — Твоя единственная радость в жизни — я, а эту ужасную вещь я выбрасываю! Ладно, прости, глупая шутка. — художник присаживается рядом и воззооряется на медленно ползущие облака. — А мороженое отдашь? Или себе оставишь? — Марк небрежно накидывает на голову шляпку, в интонации слышен смешок. — Ох, да, конечно. Держи. — Куртцберг вздрагивет, будто освободившись от оков дрёмы, и отдаёт мятное мороженое собеседнику. — Прости, задумался… — А ты не задумывайся. Вредно для здоровья. — Марк переводит взгляд на художника, подмигивает и снова возвращается к рожку мороженого. — «Вредно» — это то, чем ты занимался пока меня не было!.. Сам же говорил, что стдыдно! — Куртцберг отчаянно жестикулирует, импульсивно махая руками. — Понимаешь… Я ведь могу курить по своему же желанию? Может я просто хочу этого?.. — юноша задумчиво облизывает иссушеные губы. — Хотя… Мне это ни капельки не нужно… Да. Мне стыдно. Я просто боюсь. Боюсь, что брошу, а потом… а что потом?.. — Ох, иди сюда… — Натаниель прижимает друга к себе и зарывается носом в копну тёмных волос. — «Я обнаруживаю в себе только мелочность, нерешительность, зависть и ненависть к борющимся, которым я страстно желаю всех бед.» — С этим ты тоже заканчивай. — юноша выждал паузу, а потом добавил — Разве быть самим собой страшно? — Нет, но… Я не знаю… Я… — по взгляду Ансьеля видно, что что-то в нём потихоньку начинает угасать. Медленно и плавно. Не щадя никого и неумолимо пропадая. — Всё ты знаешь. Просто будь собой и всё, ничего сложного. Избавься от всего мусора в голове. Вот что происходит с твоим ноутбуком, когда в нём накапливается слишком много мусора и ненужных файлов? — Куртцберг вопросительно смотрит на друга. — Он зависает?.. — Марк отстраняется от Натаниеля и поправляет яркую шляпку. — Именно! Так же и с твоим мозгом. Только в нём не кэш, да файлы, а куча всякого недодуманного, зря подуманного, наболевшего и наполовину забытого. Тебе нужно вынести весь этот мусор из головы… — не успевает Натаниель договорить, как его весьма некультурно перебивают. — А потом ритуально сжечь Кафку. — Ну можно и так… Ме-ди-та-ци-я, вот. Это именно то, что тебе сейчас нужно. — Куртцберг смотрит на плавно тающее мороженое. Оно сладкой черничной массой стекает вниз по рожку и капает на пальцы. Липко. — Медитация? Это та глупая штука, которую крутят по телевизору? А ля «бабка ведунья Мария-Аделаидония Фридрих Вторая Младшая, ведьма во втором поколении седьмого колена и шестой пятки научит вас перерождаться всего за сто с лишним евро в день?» — юноша облизнул палец, испачканный в мятном мороженом. — Не-не-не. Это всё привокзальная литература, а тут всё проще. Сейчас объясню. ***       На небе красовались лёгкие хлопковые облачка. Ярко-зелёная трава покалывала голые лодыжки. Марк сидел в позе лотоса посреди травы и пытался сосредоточиться на выкидывании Кафки из головы. Руки раскинулись в разные стороны, большой и указательный пальцы создавали жест, а ля «окей». И снова вся безмятежность была прервана недовольным ворчанием Натаниеля. — Так!.. Ну и что это за поза релаксирующего тюленя? Я же говорил, что это всё привокзальная литература!.. Садись как тебе удобно, а не как сказала эта твоя бабка из телевизора… — Натаниель пристально посмотрел на друга. — Ты это, сиди давай, а я тут где-нибудь в кустах погуляю. Проходит минута, проходит другая… Внезапно что-то прилетело писателю в голову, контрольный выстрел, так сказать. Из близлежащих кустов раздался возглас. — Не думай о Кафке! — Да не думаю я ни о каком Кафке! Больно вообще-то… Ветерок шевелил волосы на голове. Солнце припекало макушку. Время тянулось медленно-медленно… Оно стекало, как тёплый воск вниз по свечи. Внезапно что-то вывело юношу из транса. Камешек. Ему в затылок снова прилетел камешек. И сопутствующий его голос. — Не думай о Кафке! — Да не думаю я ни о каком Кафке! — Думаешь! Я по глазам вижу! — Они закрыты! Марк пытался выбросить мусор из головы, вспомнить невспоминающиеся слова, чтобы они поскорее покинули его разум, переодически просто не думал ни о чём, а иногда даже пролетали мысли о том, что где-то в шкафу лежит недописанный роман. Глаза закрыты, ресницы подрагивают. — Ай! Да хватит уже! — об затылок вновь ударился камешек. — Не думай о Кафке! — из-за кустов выглянул Куртцберг с горстью мелких камешков в руке. — Не думаю я ни о каких Кафках! Отстань! — юноша на этот раз всё-таки вскочил с места и гневно уставился на художника. — Да окей-окей, ухожу… — Натаниель скрылся в зарослях. Только Ансьель принял прежнее положение, как в разуме всплыл старый добрый Франц Кафка. Такой весь из себя чёрно-белый и торжественно выглядящий. И как Марк не пытался выгнать его из своей головы, всё тщетно. — Ну вот, из-за тебя у меня одни Кафки в голове! — юноша рухнул в траву, нащупал рядом с собой шляпу и положил её себе на лицо. Кусты зашуршали. Вскоре что-то свалилось рядом с писателем. И это что-то, держа в зубах травинку, сказало: — Вот и хорошо что Кафки, а не вино, потом ещё спасибо скажешь. — что-то усмехнулось и положило свою кисть руки на кисть руки друга.

«Как бы ты ни старалась оставаться прежней, ты все равно будешь только такой, какая ты сейчас, сегодня...» Рей Бредбери «Вино из одуванчиков»