Натаниель приоткрыл тяжёлую металлическую дверь и заглянул внутрь. Этаж как всегда пустовал. Не было даже Марка, а он, заметьте, «жил» здесь на постоянной основе. На подоконнике лежала изрядно помятая бумажка, где-то в тенях левой стены затерялась погрызенная ручка, а на стене был нарисован весьма неприличный символ. Куртцберг подошёл к подоконнику и взобрался на него, бросил взгляд на кусок бумаги. У той был заманчиво загнут уголок, было видно обрывок какого-то текста. Юноша отвернулся с мыслью: «Мало ли там об экстремизме написано… Потом ещё обвинят в чём-нибудь…» Отрицание проходило недолго, вскоре Натаниель вновь вернулся к листку. Даже задел его рукой. А потом ещё раз. И ещё. Листок, кружась в воздухе, мягко приземлился на белую плитку. И вновь после секундных раздумий Куртцберг спрыгнул с подоконника и наклонился над листом.
Загнутый уголок всё ещё продолжал вызывать дикое любопытство вперемешку с чувством чего-то неизведанного. Будто как только Натаниель коснётся этого чёртового листка, возьмёт его в руки и из интереса повернёт…
«Чёрт! Stupide morceau de papier!.. Ну не могу же я так просто взять и прочитать!» — где-то там отзывались остатки совести и здравомыслия.
— Ну не вылезет же из-за неё дуло пистолета… — Натаниель пробурчал себе под нос, нерасторопно слез с подоконника и поднял брошенную бумажку с пола.
Юноша вновь влез на подоконник, устроился поудобнее и начал прочтение неизвестной «летописи». На листке бумаги красовались аккуратно выведенные буквы. Читая строчку за строчкой, Куртцберг всё больше погружался в написанное.
Белые облака медленно ползли по голубому, как мороженое со вкусом жвачки небу. Молодой человек с тёмными волосами бежал к ближайшей автобусной остановке. Дыхание уже давно было сбито, юноша судорожно пытался хоть чуть-чуть успокоить организм, но всё также задыхался и судорожно глотал воздух. Тёмные джинсы облегали его ноги(чертовщина какая-то…) Тёмные джинсы сильно выделялись на фоне окружающей юношу зелени. Запрыгнув в полупустой автобус, а ведь всё-таки успел, юноша огляделся по сторонам и заметил место, будто созданное богами именно для него. Одиночное сидение у большого окна в углу автобуса так и манило к себе. Устроившись у окна и наконец-то заставив себя дышать спокойно, юноша вновь с головой погрузился в пучину мыслей о мальчике, который ему очень очень очень очень нравится. Странно, да? Присутствие того мальчика всегда вызывало у юноши настолько тёплые чувства, что, казалось, будто он сейчас расплавится. (И утечёт куда-нибудь. Глупо. Глупо. Нужно написать что-то другое. НАПОМИНАНИЕ: Солнце, измени фразу…) У юноши в голове начинало твориться что-то странное. Химическая реакция? Вроде бы любовь совсем не связана с сердцем. Химическая реакция где-то в мозге. Мозг тоже плавился в присутствии того мальчика. Интересно, нравится ли тому мальчику юноша? Было бы просто чудесно. Невероятно прекрасно. Восхитительно. (Так, какие я ещё знаю наречия?) Юноше всегда нравилось смотреть на того мальчика, он выглядит даже лучше, чем какая-нибудь леди с картины из Лувра. (Сравнивать молодого человека с леди… Ну это уже клиника.) По крайней мере, для юноши. Особенно парня завораживали волосы друга. Собраны в небольшой хвостик, необыкновенно мягкие и блестящие в лучах солнца. Оно как будто специально освещает его голову, заставляя волосы сиять на постоянной основе. Пару раз юноша прикасался к ним. Один раз он будто бы невзначай задел их пальцами, пытаясь открыть окно, а во второй раз он целенаправленно вплёл в них цветок жимолости. (И чуть не умер на месте…)
Остальную часть записей Куртцберг прочитать не смог. Нижняя часть листа была бесстыдно оборвана. Натаниель сложил лист пополам и положил рядом с собой.
«Волшебно…» — прошептал на выдохе художник, пытаясь переварить данную ему информацию. — «Это конечно не Оноре Де Бальзак, но, чёрт возьми, я обязан узнать автора!..»
Окрылённый нахлынувшими его чувствами, юноша стал перебирать в голове всех тех, кто мог бы написать сей шедевр. Половина группы сразу же отлетела в Альпы, покрытые тёмными лесами и укутанные лёгкими облаками, создающими собою лёгкую дымку. Ещё какая-то часть выбыла банально из-за того, что «Зачем мне где-то бродить, если я могу ходить по двум данным мне этажам?». Таким образом осталась всего пара человек, но вдруг голову Натаниеля пронзила светлая мысль:
«Я дурак. Это же может быть кто угодно. На такие глобальные поиски по всему учебному заведению у меня уйдут недели, если не месяцы… Спрошу лучше у Марка, он знаком здесь с каждой собакой.» — Куртцберг поправил лезущую в глаза чёлку и спрыгнул с подоконника.
На улице стояла весьма тёплая погода. Такие деньки выдаются на редкость не часто. То царит неимоверная жара, то какой-то лютый и совсем не подходящий под время года холод. Приятно ощущать порывы свежего ветра на коже, приятно чувствовать солнце, напекающее спину… Баланс. Инь и Янь.
«Красота, а не погода…» — Натаниель сладко зевнул и прикрыл рот ладонью. Зевнул настолько слащаво и приторно, что у всех диабетиков в округе подскочил сахар в крови. — «Интересно куда запропостился Марк? На парах был, а потом исчез. Как там говорят… будто в воду канул. Теперь идти одному, даже обидно как-то. Одинокий одиночка на одинокой дороге… Один.»
Куртцберг коснулся кончиками пальцев кармана джинс. За приятной на ощупь тканью скрывался тот самый клочок бумаги. Юноше почему-то отчаянно хотелось увидеть того таинственного человека, кто пишет такие шедевры и взять… автограф?..
Вскоре юноша добрался до пустой квартиры в двадцатом округе. Помещение встретило Куртцберга тишиной и спокойствием. Может быть даже и каким-то тоскливым одиночеством. Художник скинул рюкзак с плеч, лёгким движением пальцев рук развязал шнурки кед и переступил порог кухни. Знакомая и в какой-то степени родная обстановка. Светлые настенные шкафчики, белый холодильник, потрёпанный жизнью, полочка с суккулентами в маленьких горшочках, стол и пара табуреток. Вот и всё, что окружает юношу и составляет ему компанию уже как год и пару месяцев. Куртцберг поставил электрический чайник греться и заглянул в холодильник, где его ждали вчерашние круассаны и сваренные на скорую руку спагетти. В кухонном шкафчике нашлась пачка какого-то печенья. Она плавно перекочевала на стол. Вместе с ней отправилась и кружка зелёного чая.
Натаниель вновь протяжно зевнул. Всю прошлую ночь пролежал без сна. То неотрывно смотрел в потолок, то лежал с закрытыми глазами, то считал баранов. Но как-то не помогло… Натаниель прикрыл глаза и снова зевнул. Кружка с чаем замерла посередине пути, так и не добравшись до места назначения. Художник поставил её обратно на стол, вновь зевнул, поднял, поднёс к губам и сделал глоток. Куртцберг всегда предпочитал разбавлять горячие напитки водой или холодным молоком, но в этот раз в кружке оказался крутой кипяток. То ли по причине недосыпа, то ли просто из-за банальной забывчивости, Натаниель пошёл на верную смерть.
— Чфорвт! — рот Куртцберга непроизвольно открылся, горячий чай вылился на стол. — Тьфу! Господи, горячо то как!
Художник встал из-за стола и стремительно направился к морозильной камере, достал форму для льда и запихнул в рот несколько кубиков. Язык горел «адским пламенем».
«Вот угораздило дурака… Теперь сидеть, сосать этот идиотский лёд и надеяться на то, что язык не отвалится. Спасибо, Натаниель, спасибо.» — Куртцберг захлопнул белую дверцу и вернулся к столу.
Пресловутая кружка чая всё ещё стояла на столе.
«А лучше бы в окно выбросилась…» — подумал Натаниель.
Художник нащупал уголок сложенного в несколько раз листа и потянул вверх. Вновь из кармана на свет появилась прекрасная «повесть». Юноша развернул лист и вновь углубился в прочтение. Молодой человек из текста выглядел странно знакомым, будто когда-то до этого он и Куртцберг общались. Ничего определённого про юношу с тёмными волосами Натаниель сказать не мог, но что-то такое в нём всё-таки было. Оба героя были близки всей сущности художника, хоть даже никакой информации о характерах и тому подобном не было. Натаниель чувствовал какую-то эмоциональную привязанность к безымянному мальчику «который очень-очень нравится»
«И всё-таки, я будто узнаю в нём себя что ли…» — Куртцберг пожал плечами и покинул кухню.
