Never listen to the no's

В кармане штанов вибрирует телефон, от чего по телу пробегает мелкая дрожь, а разрывающий припев Bad Romance окончательно вырывает Тенгена из саморефлексии. Узуй уже начинает злиться на виновника, посмевшего отвлечь его от глубокого мысленного процесса, хотя вряд ли он может думать о чем-то важном, посасывая чупа-чупс со вкусом клубники и втыкая немигающим взглядом в тонкую полоску дымка, исходящего от бычка, валяющегося возле лужи. Забавно, Санеми окурок в руках комкал, а он все еще пытается гореть. Прям как кое-кто. Длинными пальцами Узуй тянется к карману и выуживает оттуда измученный жизнью смартфон, на экране которого даже не видно толком имени звонящего из-за бесконечных царапин — паутинок. Да уж, если устроить конкурс аккуратности, то Узуй победит с огромным отрывом, потому что не существует у него в пользовании чего-то целого. Наушники? Один не работает. Планшет? Разъёбан. Скетчбук? Обложка вся в пятнах от кружек с кофе. Худи? Дырка на боку. Кроссовки? Истерзаны многочисленными и не всегда удачными попытками паркурить, стоп, что это за коричневая жижа на подошве?.. А голос Леди Гаги все еще ревет на всю улицу, только Узуй никак не решается взять чертову трубку. От по-юношески дурацкого волнения сжимается сердце, будто от того нажмет ли он «ответить» или «сбросить» будет зависеть чья-то жизнь. В голове картинками всплывают воспоминания, как отец созывал всех в центре тренировочного поля, чтобы провинившихся отругать. Длилось это действие около двух часов, а чаще — гораздо дольше. В основном самым словестно отпизженным становился Узуй, а потом нотации батя приводил в действие, выпроваживая сына в другую комнату, не забыв прихватить ремень. И почему Узуй именно об этом вспоминает сейчас? Он же ни в чем не провинился, а звонит ему ни отец, на которого он, к слову, будет зол до конца жизни, ни учительница истории в праведном гневе на то, что нерадивый ученик опять завалил тест. И вообще-то история у него сейчас почти любимый предмет. спасибо, Ренгоку-сенсей! Пилик. Теперь на разбитом экране красуется «пропущенный». Узуй не видит — знает, ведь ходит с таким телефоном уже который год (деньги у него есть, просто какая-то упрямость и нежелание покупать новый), так что не знать все уведомления на звук — грешно. — Ну, не срочные вопросы видно были, раз перезванивать не хочешь, — Узуй цокает языком и кладет телефон обратно в карман, но тут звонок повторяется, — Да блять! Он с такой силой жмет на «принять вызов», что не замечает, как продавливает очередную трещину в экране. — Чего надо?! На другом конце тишина. Узуй сглатывает и открывает рот, но его перебивают: — Ты не ответил на мое смс, решил позвонить. Смс? Ах, точно! — Не увидел. Точнее не услышал, как оно пришло. Прости, Ренгоку, я… — Все в порядке! Повторю тебе голосом: приходи в рамэнную, я проголодался, жду тебя! Сердце перестало давить на грудную клетку, чувство тревожности отступило, стоило только пару секунд послушать любимый голос. Хорошо, что Узуй не видит себя со стороны: стоит как идиот и лыбу тянет до ушей, лбом уткнувшись в каменную стену. Любимый?.. Узуй проговаривает это слово в голове несколько раз, будто пытаясь распробовать его прежде, чем когда-либо произнесет. Как тренировка. Все в его жизни проходит с тренировками, но только не в тот день. Тогда была импровизация. — Узуй? Ковыряясь в дырках между кирпичами, Узуй не замечает, как сдирает зеленый лак с ногтей. Голос в динамике звучит тепло и приятно, кажется таким родным. Они не виделись всего-то выходные, пару дней, немного больше пятидесяти часов, трех тысяч минут и… — Алло? Ты тут? — голос на другом конце становится взволнованным и тихим. — Или связь оборвалась? — А, да. Просто отвлекся на… Птичек, — Узуй прилипает еще больше лбом к стене: она ему вместо руки для фейспалма. — Птичек? Мило! А какие именно? Сфотографируй, ты же мастер фото! — Только если на них ты… — говорит Узуй первое, что ударяет в голову. Повисает неловкое молчание. — Я? Нет, блять, я! Конечно ты. Видел свою улыбку на фотографиях? Хочется сдохнуть от умиления, когда смотришь. — В рамэнную ты говоришь? Уже бегу, только дождись! — Узуй считает своим долгом десять раз тыкнуть кнопку «положить трубку», лишь бы в мозг не пришло осознание, как сильно он спалился. Какой идиот… Узуй разворачивается на сто восемьдесят градусов и щурится. Вдали — знакомая улица, по которой он, и такие же голодающие бегают на перекусы; по ней всегда возвращаются школьники с учебы, ходят мамочки с колясками, собак выгуливают. Такая оживленная, пусть и небольшая улочка. Быть может, Ренгоку уже там? Стоит посреди толпы, привлекает внимание своими огненными волосами, идеальной осанкой и почти читаемыми мыслями о вкусной еде в глазах. Узуй вдруг хватается за область в районе сердца и сжимает ткань худи: резкое чувство тоски делает нехорошо. Он вдруг осознает насколько скучает по Кёджуро. Прошло всего-то два дня. Нет, каждую минуту он хочет быть рядом с ним. Тенген срывается с места, чтобы как можно скорее увидеть его. По пути он задевает своими широченными плечами много учеников, но даже и не думает извиняться: репутация громилы-гопаря снихуя что ли? Нет, надо соответствовать. Пусть ему до уровня всяких Шинадзугав далеко, но тем не менее. Возле здания своей (и Ренгоку, конечно же) любимой забегаловки он оказывается уже через пять минут бега, даже не запыхавшись, только белобрысый пучок волос, собранный в хвостик на затылке, слегка растрепался. Ренгоку стоит у самого входа такой, каким его Узуй и представлял: серьезный, в черной идеально выглаженной школьной форме, осматривается вокруг совиными глазами в поисках друга. И когда он замечает Узуя, то серьезность вмиг сменяется радостью, но стоит им оказаться вплотную друг к другу, как какая-то неуловимая неловкость вновь подкрадывается в их компанию. «Ничего, я тут между вами постою, ок?» Пошла нахуй! Узуй протягивает руку и осторожно кладет ее на плечо Ренгоку. Он видит, как друга начинают алеть щеки, а ямочки на щеках становятся более заметными; он закусывает губу, пожевывает ее, опускает взгляд, пытается что-то сказать, но Узуй опережает: — Кёджуро. Узуй видит, как друг вздрагивает от того, что его зовут по имени. Слишком четко, слишком громко, слишком уверенно. — Кёджуро, слушай, давай это будет свиданием? — вновь стреляет он в самое небо (или в самое сердце?) фразой, которую не мог предвидеть в своих мыслях секунду назад. Улыбка с лица Ренгоку сходит, он становится вдруг таким зажатым; в зрачках Узуя Кёджуро маленький, потерянный, очень-очень смущенный, словно впервые все свое самообладание и защиту теряет. Таким он не казался даже в день, когда притянул Тенгена за ворот толстовки, чтобы поцеловать пылко. А сейчас почему? Узуй открывает рот, чтобы извиниться, сказать, что это шутка-минутка, лишь бы Кёджуро вновь улыбался и не переживал за сказанные слова. Тупые слова. Смелые слова. Но его перебивает тихое: — Хорошо. Узуй моргает пару раз и морщит лоб, щурится, словно не верит услышанному, потому Ренгоку смеется во весь голос так заливисто и искренне, будто смог-таки застать друга врасплох. Подловил, ха, купился! — Я говорю: хорошо, Тенген, — проговаривает Ренгоку его имя медленно, растягивая, давая возможность расслышать внятно, — пусть это будет свиданием. Я согласен. Узуй все-таки не верит своему слуху, который, как говорил отоларинголог, вроде как сто процентный. Но его мимические мышцы реагируют раньше, чем сознание, потому что щеки болят от тупейшей улыбки. Он хочет обнять Ренгоку, зажать его в крепких руках и никогда не отпускать. Но им нужно пообедать, а потом… Сытый Ренгоку — самый громкий и по-дурацки милый Ренгоку. Потом, возможно, Узуй не будет больше думать что страшно, а что нет, а будет действовать. Ведь Ренгоку вновь дал зеленый свет. Зеленый лак на его ногтях — это изначально знак. Так! Согласен на что?