Он только мой!

Прошло два года. Стайлзу исполнилось девятнадцать, и жизнь его стала похожа на бесконечный марафон: учёба в академии, работа в больнице, помощь отцу, редкие встречи со стаей… и тайная часть, о которой знал только он сам. Эта тайна жила тихо, почти незаметно. Стайлз носил её не как груз, а как ту боль, к которой привыкают — не потому что она становится меньше, а потому что по-другому нельзя. Иногда, перед сном, он ловил себя на том, что считает месяцы. Потом — дни. А потом запрещал себе думать дальше. Связь с Алекс держалась только через редкие сообщения, в которых она писала пару слов и присылала фотографии малыша. Он не спрашивал лишнего. И не требовал. Просто отвечал ей «спасибо» — коротко, почти безголосо. Когда у него после смены оставались какие-то деньги, он отправлял их — бесшумно, безымянно, как будто боялся спугнуть хрупкий контакт, который у него ещё оставался. Он не вмешивался. Не пытался навязаться. Он просто… был рядом настолько, насколько ему позволяли. Он думал, что так будет долго. Может быть, год. Может быть, два. Может быть, до тех пор, пока родители Алекс сами не решат открыть двери. Но в мире Стайлза не бывает долгих спокойных промежутков. Всё рухнуло буднично, по-дурацки, без предупреждения. Он сидел в академии, лениво листал новости, и вдруг взгляд цепанул знакомое имя. Лёгкий заголовок. Маленькая заметка. Обычная авария. Алекс. Внутри, будто кто-то разорвал тонкую нить — ту, на которой держалось всё, что оставалось у него от прежней жизни. В первые секунды он даже не понял. Ничего не почувствовал. Просто смотрел на экран, пока буквы не перестали быть буквами. Он вышел из аудитории, не помня, как. Сел на ступеньки, сжав телефон в руке так сильно, что тот чуть не треснул. Он не плакал — как будто слёзы не добрались до него. Когда смог дышать, он попытался позвонить родителям Алекс. Сначала вежливо. Потом настойчивее. И услышал только холод: — Мы не обязаны разговаривать с вами. — Ребёнок остаётся с нами. — Вы в его жизни не участвуете и участвовать не будете. — Это наше решение. После этих слов связь оборвали. Они больше не отвечали. Когда об этом узнал Ноа, он едва не потерял дар речи. Шериф Стилински всегда умел держаться. Но в тот момент он выглядел не офицером, а человеком, который только что узнал, что стал дедом… и не имеет права даже увидеть внука. — Сын… — голос у него дрожал. — Мы что-нибудь придумаем. Есть юридические пути, я… — Они всё закрыли, — тихо сказал Стайлз, глядя в стол. — Пап, они сильнее. Богаче. У них связи. Ноа опустил взгляд, и Стайлз понял — отец тоже не знает, как ему помочь. Две ночи он почти не спал. Перебирал варианты. Искал решения. Каждый шаг приводил в тупик. И тогда, на грани отчаяния, пришло понимание: Остался один человек. Один, кому он никогда не хотел доверять. Один, кто всегда был опасностью, но… был сильнее всех остальных вместе взятых. Питер Хейл. И утром Стайлз стоял у двери лофта, делая шаг туда, где его точно не ждали — но где у него был последний шанс.