Он только мой!

Машина мягко свернула на знакомую улицу. Дом выглядел всё так же — крыльцо, старая дверь, горящая на кухне лампа. Но когда Стайлз вышел из машины и вдохнул прохладный воздух Бикон-Хиллс… всё внутри него болезненно дрогнуло. Как будто он возвращался не просто домой, а в прошлую версию себя, которая уже не существовала. Ноа открыл дверь первым, пропуская его внутрь. Дом пах корицей и кофе — так всегда пахло, когда отец нервничал и пытался занять руки. — Я приготовил ужин, — произнёс он слишком обычным, спокойным голосом. — Если хочешь, можешь сразу есть. — Я… потом, — ответил Стайлз, ставя сумку у стены. — Пойду вещи разберу. Ноа хотел что-то сказать, но передумал. Только кивнул. Стайлз поднялся к себе. Дверь комнаты была приоткрыта, как он оставил её год назад. Он толкнул её плечом, вошёл… и застыл. Комната встретила его прошлой жизнью. Плакаты на стенах. Гирлянда, сломанная на третьем участке ещё в 15. Раскрытая тетрадь на столе, где раньше были записи про всякую сверхъестественную чепуху. Контейнер от пиццы, оставленный — как теперь казалось — в другой реальности. Но больше всего его ударило то, что комната была слишком маленькой для нового Стайлза. Слишком подростковой. Слишком лёгкой, яркой, шумной — а в нём теперь было столько тяжёлого, что он едва дышал. Он прикрыл дверь, сполз по ней вниз и сел на пол, обхватив голову руками. Он вернулся. Но не вернулся. Прошло несколько минут, прежде чем он медленно вынул телефон из кармана. На экране — непрочитанное сообщение от Алекс. Одно фото. Он нажал. Малыш в голубом бодике, лежащий на животике, пытающийся поднять голову. Такой маленький. Такой настоящий. Такой его. Стайлз резко втянул воздух, зажал рот ладонью, чтобы не сорваться в всхлип. Горло жгло. Грудь сдавало. Всё тело трясло. Он шепнул — тихо, почти беззвучно: — Прости, что меня нет рядом. Прости меня, малыш. Прости… Он не знал, сколько просидел так. Когда поднялся, глаза были покрасневшими. Он умылся ледяной водой, заставил себя собраться. Никто не должен знать. Никто не должен видеть слабость. Он обещал сам себе держаться — ради ребёнка, ради того, что сможет ему дать. Спустившись вниз, он увидел отца на кухне. Ноа сидел за столом, делая вид, что читает газету, хотя глаза то и дело поднимались на лестницу. — Всё разобрал? — мягко спросил он. — Ага, — ответил Стайлз, стараясь звучать ровно. Они поели молча. Обычная еда. Обычные движения. Обычный разговор про школу и академию. Ничего лишнего. Позже ночью, когда дом затих, Стайлз сидел у окна, обнимая телефон. На улице пробегал ветер, вдалеке выл кто-то из волков — знакомый звук, который раньше пугал, потом раздражал, а теперь почему-то давал странное чувство дома. Он думал о том, что теперь делать. Учёба. Работа. Деньги. Ответственность. Он не знал, увидит ли когда-нибудь ребёнка. Не знал, захочет ли Алекс его подпускать. Не знал, сможет ли когда-либо быть рядом. Но одна мысль была яснее всех: Он станет человеком, которым его ребёнок мог бы гордиться. И утром, когда солнце поднялось над крышами, Стайлз встал, собрал рюкзак, глубоко вдохнул и сделал первый шаг в новую жизнь — тихо, твёрдо, один. Пока один. Но не навсегда. Следующие недели прошли так быстро, что Стайлз почти не заметил, как влился обратно в ритм города. Он подал документы на подготовительные курсы при полицейской академии, и его приняли почти сразу — с учётом рекомендаций отца и его собственных результатов оценочных тестов. Занятия были вечером, и Стайлз взял их все, какие мог. По уши в учёбе — так было лучше, чем сидеть без дела и думать о том, что он оставил в Нью-Йорке. Учёба была тяжёлой. Преподаватели требовали дисциплины, точности, сдержанности. Никаких импульсивных действий, никаких лишних слов. Стайлз привыкал болезненно, но упрямо. Он делал всё чётко, внимательно, углублялся в материалы до ночи. Он не жаловался — ни разу. А ночью, когда все спали, он получал от Алекс фотографии маленького мальчика. Иногда короткое видео. Иногда просто снимок ладошки на одеяле. И каждый раз внутри Стайлза что-то хрупкое трескалось. Но он улыбался. Хоть на секунду. Хоть для себя. Работу он нашёл на удивление быстро — в больнице срочно нужны были помощники, и Стайлз подходил идеально. Он бегал между кабинетами, носил каталку, переносил документацию, помогал там, куда не доходили руки персонала. Там не спрашивали лишнего. Не задавали вопросов, если парень выглядел уставшим. Там он мог раствориться в рутине. Он впервые почувствовал, что становится… взрослым. Не из-за возраста, а из-за того, что уже не мог себе позволить быть ребёнком. Каждое утро начиналось одинаково: школа, короткий отдых, академия, больница, дом, тихий разговор с телефоном, где был его сын, потом сон на пару часов, и новый день. Стая начала замечать перемены. Слишком быстро. Скотт видел, что друг избегает разговоров. Лидия — что его глаза стали тяжелее, чем раньше. Дерек — что Стайлз стал осторожнее, тише. А Питер… Питер просто смотрел. И будто видел всё. Однажды, когда они вместе оказывали помощь пострадавшему бете, Стайлз профессионально накладывал бинт, одновременно прижимая рану. Уверенно. Сдержанно. Точно. — Ты стал спокойным, — сказал Питер тихо, когда бета ушёл. — Слишком спокойным. Стайлз даже не обернулся. — Год прошёл. Люди меняются. — Не в корень, — заметил Питер, щурясь. — Только когда что-то ломается. Стайлз сжал зубы. — Мне пора на смену. И ушёл. Каждые две недели он шёл в банк. Тихо, без эмоций. Заполнял формуляр. Указывал сумму — почти всю зарплату, оставляя себе только самое необходимое. Сотрудница банка однажды спросила: — Вы… уверены, что хотите отправить всё сразу? Стайлз кивнул. — Да. Это важно. Он не говорил «на сына». Не говорил ничего. И когда выходил из банка, в груди разливалось одновременно тепло и боль. Он делал всё, что мог. Хоть так. Ноа наблюдал, как сын возвращается домой поздно, тихо разогревает ужин, поднимается к себе и не шумит, не жалуется, не смеётся — как раньше. Он видел тени под глазами, усталость в плечах, выученную спокойность. Но сын ничего не говорил. И Ноа не давил. Он чувствовал, что Стайлз несёт что-то тяжёлое. Но ждал, когда тот сам решит поделиться. Иногда ночью, когда весь дом спал, Стайлз сидел у окна и смотрел на фото малыша. Длинные ресницы. Маленькие пальчики. Улыбка. Похож ли он на него? Похож ли на мать? Какой у него голос? Какие будут первые слова? Будет ли он когда-нибудь слышать их сам? Надежда, тихая и болезненная, жила глубоко. Каждый день. И каждый день Стайлз повторял одному человеку — себе самому: «Я справлюсь. Я должен. Ради него». Новая жизнь наступила не со звоном и аплодисментами. А тихо. Тяжело. С горечью и решимостью. Но это была его жизнь. Его выбор. И его путь.