(Не)называй ее по имени

В последнее время Курт начинал думать, что плаванье решили отложить. Проходил месяц за месяцем, а они даже не начали собираться. — Еще не время, — говорила девчонка. — Не знаю, когда оно наступит, но дядя говорит, что скоро. Поначалу окрыленные, эти двое опять стали самими собой и вернулись к прежней жизни. Они успели изучить все, что было в архивах и библиотеке, и наверняка половину уже позабыли. Мальчишка все так же таскался в таверну, зеленокровная тренировалась, читала и моталась по дипломатическим делам по всей Серене. Курт уже знал: на острове она будет представителем Содружества, именно на ее плечи принц решил взвалить примирение враждующих сторон. Он даже слегка переживал — справится ли она с этой ношей? Она и сама тревожилась: проводила за книгами куда больше времени, подолгу разговаривала с дипломатами — те, надо отдать им должное, с охотой делились с ней своими знаниями. Девчонка явно собиралась выполнить свою задачу идеально, и Курт думал, что спесивый засранец явно знал, кого назначать в дипломаты. Казалось, их жизнь не собирается меняться — отъезд был где-то далеко впереди, разговоры об острове стихли, и Курт не мог на это жаловаться. До сегодняшнего дня. Вечер был свободен, и он провел отличный час в компании де Курсийона — он, оказывается, тоже собирался отправиться с ними. Чувствуя приятное тепло, разливающееся в желудке от крепкого вина, Курт уже было открыл дверь своей комнаты, как ему помешали — на руку легла ладонь, узкая и бледная. — Зеленокровная? Что ты тут делаешь? Девчонка явно была не в себе — в полумраке коридора он увидел растрепанные волосы, светлые бриджи, босые ноги, мятую рубашку — словно она накинула на себя то, что первым попало под руку. Разглядев ее застывшее лицо, Курт перепугался не на шутку — что могло стрястись за те пару часов, что он не видел их с мальчишкой? — Заходи. Она вошла в комнату и остановилась у двери, переступая ногами, как нетерпеливый жеребенок. Чтоб ей провалиться, холодно же, босыми ногами по каменному полу! — Садись, — кивнул он на кресло. — Какого… Что случилось, почему ты в таком виде? Она не обратила на кресло никакого внимания, только шумно выдохнула, сжала зубы и подняла голову. Упрямая дуреха. — У мамы малихор. — Что? Она стояла перед ним, как застывшее фарфоровое изваяние, — сжатые зубы, несчастные глаза, посеревшее лицо, — и Курт понятия не имел, что ему делать. — Ты уверена? У нее же была простуда. — Малихор, — сквозь зубы сказала она. — Это был малихор. У нее черная кровь. Она пыталась сдержаться, но не вышло — по щеке скользнула слезинка, затем другая, и Курт шагнул к ней и взял за плечи. Он хотел поддержать ее, но не знал, что сказать — всем известно, что лечения нет, а значит, леди де Сарде обречена. — Послушай, зеленокровная, — начал он, стараясь, чтобы его голос звучал мягко. И это, пожалуй, было зря. Девчонка прижалась к нему, вцепилась в куртку и тихо взвыла. Замерев, Курт пытался понять, что ему делать — последний раз, когда она плакала, ей было куда меньше лет, и отвлечь ее разговорами о мечах и новых финтах оказалось довольно просто. А что ему делать сейчас? Будь он проклят, это же просто ребенок, который узнал, что его мать умирает! Курт подхватил ее на руки и осторожно опустился в кресло. Она поджала ноги, свернулась в клубочек на его коленях, продолжая рыдать так, что у него заболело сердце. Курту нравилась леди де Сарде — мягкая, добрая, совсем не похожая на своего брата женщина, и мысль о том, что она умрет в ближайшие месяцы, да еще и мучиться будет, тоже причиняла боль. — Я боюсь, что заболеют мама или Константин, — вспомнил он ее слова. Проклятая болезнь. Проклятая болезнь, проклятое государство, проклятые ученые, проклятая, несправедливая жизнь. Он обнял девчонку так крепко, как мог, положил руку на ее волосы — они действительно оказались очень мягкими, такими, как он и представлял. Она все рыдала и рыдала, и рубашка на груди пропиталась ее слезами — пожалуй, подумал он с каким-то мрачным юмором, стоило надеть гамбезон. Курт не знал, сколько они просидели в темной комнате. Он гладил ее по голове, молчал, а в мыслях было непривычно пусто — он словно впал в печальный транс. Девчонка, кажется, исчерпала запас слез, и, все еще вздрагивая и всхлипывая, отстранилась от него. Даже в темноте он видел ее блестящие несчастные глаза и опухшее от рыданий лицо. — Как же я теперь? — спросила она совсем по-детски. — Я никогда по-настоящему не верила, что мама заболеет. Я думала… Как будто все остальные болеют, но мы — я, Константин, мама… ты — мы не можем заболеть. Как будто мы особенные. Он молчал, но она явно ждала какого-то ответа. Что же ей сказать? — Так всегда и бывает, — сказал, наконец, он и убрал с зареванного лица спутанную прядь. — Ты сможешь. Переживешь. Справишься. Она опустила глаза, и он практически видел, как мысли в ее голове лихорадочно сменяют друг друга. — Прости, если это звучит жестоко, но… — Все нормально, — перебила она. — Это… правильно. Я смогу, просто пока не знаю, как. Мы разберемся. Он едва не сказал это вслух. На секунду ее слезы и доверчиво прижавшееся к нему тело выбили его из колеи, заставили его забыть, что она — просто его работа. Он нахмурился и убрал руки с ее спины. А девчонка вздрогнула, словно только сейчас поняла, что сидит у него на коленях, неловко встала и протянула руку к двери. — Прости, пожалуйста. Он встал следом за ней и этой секунды хватило, чтобы ее лицо стало строгим и жестким — и в эту минуту он уважал ее как никогда: она собралась, взяла себя в руки, как бы ей больно ни было. — За что? — Я не должна была так врываться, — сказала она. — У тебя наверняка были планы, и я не должна была тебе мешать. — Не извиняйся. — Я не должна была рыдать тут, как… как… — ее губы дрогнули, она на мгновение закрыла глаза, вдохнула и продолжила: — Это было недостойно. — Прекрати, — даже ему самому тон показался излишне резким, но он ничего не мог с собой поделать. — Ты рыдала тут, как человек, которому больно. И это нормально, а не недостойно. Она открыла дверь, повернула к нему измученное лицо и слабо улыбнулась. — Спасибо.