(Не)называй ее по имени

Они мотались по острову уже больше недели. Иногда Курту казалось, что прошло всего несколько дней, иногда время растягивалось, и дни превращались в месяцы. Им приходилось ходить пешком: проклятая телега тащилась слишком медленно, да и проехать она могла не везде. В первые дни зеленокровная постоянно вспоминала лошадей — честно говоря, их вспоминали все, кроме Сиоры. Та, кажется, вовсе не уставала, шагала себе, срывая с кустов то ягодку, то цветок, и останавливалась только когда об этом просили. Зеленокровная вела себя как обычно, и Курт искренне хотел этому порадоваться. Но не мог: каждый раз, когда его взгляд падал на нее, он вспоминал ее мягкие губы, настойчивый язык и прижавшееся к нему тело. Он любовался ею — исподтишка, по привычке стоя за ее левым плечом. Он изучал ее лицо, словно видел его впервые, наблюдал за выражением ее глаз, за мельчайшими движениями губ, ругал себя и все же не мог остановиться. Он знал, что девчонка чувствует себя виноватой перед Сиорой. Если бы они не задержались в Новой Серене, может быть, ее мать осталась бы жива. Может быть, она прислушалась бы к зеленокровной, и ей не пришлось бы стоять на пропитавшейся кровью земле, глотать воздух и растерянно смотреть на усеянное трупами поле. Курт понял, что и он отвык от этого зрелища — больше того, он не ожидал увидеть его здесь, на острове. Может быть, эта Бладнид, чье тело лежало сейчас перед ними на каменном столе, прислушалась бы к девчонке и помогла ей — заключить мир, найти лекарство, да хрен ее знает, чем еще она могла бы помочь. И все же, глядя на суровое, жесткое лицо, даже в смерти сохраняющее неприступное и упрямое выражение, Курт в этом сомневался. Эта женщина была против захватчиков их острова, и после того, что он видел, он не мог ее винить. — Может быть, если бы мы сразу отправились сюда, все было бы иначе. Они сидели у костра в этой деревне с непроизносимым названием: в стороне от местных, ожидая Сиору, которая до сих пор не вышла из дома матери. Островитяне поглядывали на них — в основном с любопытством, — но не стремились познакомиться поближе. Им принесли воды, каких-то лепешек и оставили в одиночестве. — Может быть, нам бы удалось избежать всех этих смертей. Девчонка смотрела в костер, прижав колени к груди, и Курту не нравилось, что он видел: она того и гляди обвинит себя во всех смертных грехах. — Может быть, — сказал он. Девчонка подняла на него несчастные глаза, и он нахмурился. — Но тогда от тела Райнера успели бы избавиться. А еще наш маленький наместник заслужил бы неодобрение этих напыщенных засранцев из Альянса и Телемы. А братец нашего навта был бы мертв. — Неужели нельзя было успеть всюду? Он понял, что это риторический вопрос, но не мог не ответить — просто чтобы она успокоилась. Хотя бы немного. — Ты никогда не сможешь успеть всюду. Где-нибудь что-нибудь обязательно случится, прежде чем ты появишься. Ты не можешь спасти всех, как бы ты ни старалась. — Это слишком несправедливо, — тихо сказала она, а потом придвинулась к нему поближе и привалилась к его боку. — Это жизнь, зеленокровная, — ответил он. — Привыкай. Она недовольно фыркнула и прижалась к нему плотнее, и Курт обнаружил, что обнимает ее — он даже не заметил, как его рука скользнула ей на спину. От ее волос пахло пылью, порохом и — еле заметно — какими-то цветами, как всегда, и он сжал свободную руку в кулак, пытаясь сдержаться и не прижаться щекой к ее затылку. Во-первых, они не одни, во-вторых… во-вторых… Они не одни. Вот. Они сидели молча, пока не пришла Сиора: молчал даже старый проповедник, который устал так, что, наплевав на условности, растянулся на жесткой земле и теперь бездумно пялился в небо. Сиора подошла неслышно, прикоснулась к плечу зеленокровной, и та вздрогнула. — Эсельд сказала, что подготовка к ритуалу займет время, — Курту показалось, что даже яркие перышки на одежде Сиоры потускнели от горя, но держалась она по-прежнему стойко. — Мы можем спасти этих ученых Львов, если ты действительно этого хочешь. Курту пришлось убрать руку со спины девчонки: она подалась к Сиоре, взяла ее руки в свои, крепко их сжала и кивнула. Она не сказала ни слова, и Сиора немного расслабилась, опустив голову. — Спасибо, on ol menawi. — Тебе нужно отдохнуть. — Вам тоже. Мы отправимся за Львами с утра, а сейчас, — Сиора махнула рукой в сторону, — вы можете спать в доме Ноирин, она уходит на ночную охоту. Только ничего не трогайте. И что, интересно, они могли бы здесь потрогать? За свою жизнь Курт привык к скромной обстановке, но эти проклятые дикари были настоящими аскетами. Спали они на подстилках из какого-то сена, в их домах — если это можно назвать домом — были лишь каменные столы и очаг в центре. И все, ничего больше: ни стульев или какого-то их подобия, ни подушек, ни даже одеял — судя по всему, накрывались они шкурами, которые вскоре принесла Сиора. А может быть, их дали только им, изнеженным чужакам, кто знает… Правда, в доме отсутствующей охотницы на столе стояли какие-то черепа, привлекшие внимание зеленокровной. Она подошла к столу, нагнулась, склонила голову, разглядывая увенчанный диковинными рогами череп. — Не трогай, — напомнил ей Курт. — И не собиралась, — спокойно ответила она. — Жутковатое зрелище, правда? Череп как череп, ну, разве что непривычной формы. Курт пожал плечами и принялся устраиваться на своей подстилке: зачем она нужна, он так и не понял — что она есть, что ее нет, все равно жестко, абсолютно одинаковые ощущения. Он увидел, как проповедник, подумав, подтащил свою подстилку поближе, Васко последовал за ним — все ясно: они не доверяют островитянам. Он бы не удивился, узнав, что они не собираются спать. Не то, чтобы он сам безоговорочно верил, что они в полной безопасности, но все же Сиора — дочь королевы, ее наследница, если у них есть такие понятия. Наверняка она их предупредит, если что-то пойдет не так. Да и сон у него чуткий, стоит кому-то подойти ко входу в этот, с позволения сказать, дом, он услышит. Курт проверил, легко ли ему будет выхватить меч, и удовлетворенно вздохнул. А через минуту еле сдержался, чтобы не подскочить и не убраться на другую сторону дома: зеленокровная ухитрилась пододвинуться к нему вплотную и, кажется, так и собиралась спать. Рядом с ним. Прижимаясь спиной к его руке. А когда он повернется, это будет уже не рука, а грудь, потому что он привык спать на левом боку. Это будет грудь, и живот, и бедра, и… Чтоб она провалилась. — Холодно и жестко, — проворчала она, наверняка заметив его напряжение. — И этот череп смотрит. Курт вздохнул, поднял глаза к дыре в центре дома и посмотрел на безоблачное небо, в котором вспыхивали звезды. Должно быть, Озаренный — если он существует — сейчас вовсю над ним потешается. Череп на нее смотрит, придумает же. Он развернулся к ней спиной и приказал себе спать так. Или не спать, но ни в коем случае не поворачиваться к ней лицом. И его тело дисциплинированно подчинилось — он даже не шевельнулся, потому что проснулся точно в такой же позе. За исключением одного: развернулась она. И теперь ее расслабленная рука лежала у него на животе, касаясь пальцами земли, лоб прижимался к его шее, а грудь, живот, бедра и ноги — к его телу, и он чувствовал ее даже сквозь гамбезон, штаны и сапоги. Чувствовал до такой степени, что понял — надо встать и найти воды, чтобы окунуть в нее хотя бы голову. Когда он шевельнулся, стараясь не разбудить ее, зеленокровная вздохнула и напряглась, не выпуская его из объятий. И тогда Курт сделал все, что мог сделать в этот момент: прижался лбом к холодному земляному полу и тихо, но очень красочно выругался.