Дежавю

Прирожденный артист и убежденный поэт-сказист. Он для толпы вдохновителем был, В жизни с пути своего не сходил. Не врал себе сроду, и думал он так: «Люблю я свободу — система мой враг»*

      У вас когда-нибудь возникало чувство внезапной ностальгии? Вот идете вы по улице, думаете о своем, и тут раз! И будто бы сквозь действительность видите то, что было десять, двадцать лет назад. Вы застываете в изумлении, не в силах вернуться к настоящей реальности, да и не хотите! Потому что вот тот момент, он вам действительно дорог, он чем-то запомнился, в него хочется снова окунуться, чтобы ощутить кайф. Лишить себя этого — преступление.       И поэтому я, следуя зову сердца, закрыл глаза и перенесся назад, лет на десять назад, но не для того, чтобы ощутить кайф. Я надеялся еще раз доказать себе, что то, что творилось в тот момент времени, было действительно необходимой мерой. Я уходил впервые от него.       Я изначально думал не так, как все, кстати это и сблизило нас с Михой. Моя точка зрения намного отличалась от дум моих сверстников, мне хотелось чего-то другого, чего не было в том еще нашем мире. Позже, когда я познал вкус запретный табака, алкоголя и запах женского тела, мои многие темы стали уходить именно в эту степь. Я писал всякую дичь, связанную с сексом, с алкоголем, с любовью в конце концов. Я знаете, этакий пошлый романтик. То есть меня трогала тема любви, и желательно какой-нибудь безответной, грустной… А также я мог рассказать о томной, интимной сцене между двумя любимыми, показав ее одновременно пошло и при этом любовно. Я понимаю, что со мной такое не особо вяжется, но таков я есть.       Так же я сразу понял, что тема политики мне глубоко безынтересна, мне нравилось создавать собственный мир, в котором могло хватить места всем, кто пожелает в него прийти из вне. Каждый человек, ну почти, у кого существует воображение, когда-нибудь создавал себе свою альтернативную вселенную, в которой он был главным и мог творить что хотел. Я быстро выбрал для себя путь, определившись с направлением, и теперь следую ему, не собираясь менять. Да, я обращаю внимание на другие темы, но та ветвь, по которой я пошел, остается для меня единственной.        Я знаю, что многие из вас думают, что по какому праву я вообще пел старые песни в своей новой группе. Что я не имел права этого делать, что я наживался на своем старом материале, что я хапаю все себе. Это не так. Все мои работы — мои детки. Все песни — моего полного авторства. От текста до музыки. Следов других музыкантов, и даже Мишки, в них нет. Тогда получается, что иными словами, я сделал табуретку, а теперь вы запрещаете мне на ней сидеть. Смешно. Все, что я делаю, делается не для самопиара, не для вычурного показательного выступления, мол я тоже что-то да могу. Я все делаю от чистого сердца и для вас — слушатели. Я прекрасно понимаю, как вам не хватает того времени, я сам иногда места себе не нахожу от того, что хочу переместиться обратно, когда не было никаких запретов, гаджетов, когда мы отрывались и делали, что и как хотели.       Но все же больше, чем по музыке и концертам, я скучаю по Михе. Я часто вижу, как девчонки пишут слезливые посты о том, что Мишка был единственным нормальным панком, что он стоял на пороге справедливости, что он был почти что идеалом. В общем-то в чем-то они правы. Многие талантливые фанаты пишут стихи, пишут длинные посты про то, как музыка Горшка повлияла на них. Все по нему скучают, его боготворят, вспоминают дату «19» каждый месяц, а в июле заливаются слезами, пусть уже прошел и не один год. Друзья! Я благодарен вам за то, что вы не забываете его, что верны нашему делу и музыке, которая прошла из одного века в другой. От себя могу пообещать только то, что пока я жив, я сделаю все, чтобы дело Король и Шут продолжалось, чтобы наши ряды пополнялись вновь прибывшими молодыми панками, чтобы Миха… умер не за зря.       Я не так просто развел всю эту сопливую тему. Я думаю, что многие из вас хотели бы понять, почему я делаю или не делаю некоторые действия, почему я так, и никак по-другому, веду себя на концертах. Когда я выхожу в прямые эфиры, многие из вас пишут свои вопросы, что-то спрашивают, а потом ругаются, почему я пропускаю эти вопросы. Ребята, я отвечу сразу на все и коротко. С экс участниками КиШ я не общаюсь и не собираюсь, да, я очень скучаю по Мише, и о многом вы даже не догадываетесь, а вопросы о городах — смотрите на сайте. Это все.        Так вот, вернемся к Мише. Наверняка вы знаете, что на песне «Воспоминания…» я всегда ухожу за кулисы и выхожу только потом. Вы спросите — почему? Я отвечу. Потому что мне невыносимо тяжело исполнять эту песню… Я не железный, и боюсь просто не сдержать слез на сцене. Мое сердце бьется так быстро на этой мелодии, что я сбиваюсь с ритма, меня душит, я не могу нормально дышать. Предаваясь ностальгии, я вываливаюсь из этой реальности и улетаю далеко далеко. Я плачу, да, вытираю слезы полотенцем, стоя там, за кулисами, а затем выхожу на сцену и вновь пою что-то веселое. Стараюсь так унять свои терзания. Есть люди, которые, начиная копаться в моих песнях, находят те или иные моменты, что подходят под наши отношения с Мишкой. Я же всегда отвечаю отказом, что нет, это не о нем. На самом же деле, в такой каждой песне есть его частичка. Да, она может быть не о нем… Потому как она обо мне или о НАС. Или еще, как вариант, я писал ее, думая о Горшке, а песня совсем не об этом, но вы чувствуете мое настроение, поэтому вам и кажется, что это все о нем. Я правда боюсь раскрыться, ибо сейчас, это означает быть сломленным. Меня греет мой секрет, и я могу им наслаждаться в одиночестве. Мне просто хорошо, гораздо лучше, чем даже от секса. Эти «оргазмы» дают не физическое наслаждение, а душевное, и это надо понимать.

***

      Я абсолютно расслаблен и полулежа восседаю в кресле в своем рабочем кабинете. Раз уж я решился на откровенность, то было бы глупо не рассказать такие, будоражащие мое естество, моменты из нашей с Мишкой жизни. Вы все знаете песню «Мария». А вы знали, что ту лапшу, которую я плету по поводу машины и мертвой женщины — брехня. Ну отчасти. У меня действительно была такая идея. Я хотел песню по этому сценарию, но это была не Мария. Мария. Имя на букву «М». Миша. Тоже на «М». А теперь я поведаю вам события, которые проходили в мае 2000 года.

31 мая 2000 года

— Андрей, ну я же сказал, что не хочу выходить в этот эфир. — Миша, стуча тяжелыми ботинками, прошелся по небольшой комнатке, что была сделана под подсобку. Сюда он сбежал после того, как молодая девушка хотела расчесать ему волосы. — Миш, — я встал, положив руку ему на плечо, — в этом эфире мы сможем показать всем какие мы, понимаешь. Тебя никто не заставляет подчиняться их правилам, — я подался к нему ближе, — если ты захочешь, то мы расхерачим эту конторку к ебеням. — И как мы это сделаем? — Горшок обернулся ко мне, смерив взглядом. — Я не хочу разговаривать с этим подозрительным хреном, у него на лбу написано, что он попсовик-затейник, блять. — Я придумаю что-нибудь… Но мы все равно туда пойдем, — я отошел, устало прислонившись спиной к стене. — Я не хочу, — отрезал Миша, повернувшись ко мне полностью и скрестив руки на груди — А чего ты вообще хочешь? — я, устав от спора, смерил его взглядом. — Хочу я много чего, но сейчас в особенности… Тебя… И в больших количествах. — Не успел я опомниться, как физиономия Горшенева уже оказалась передо мной, а его руки быстро расправились с моей футболкой. Треск свидетельствовал о том, что я остался без единственного предмета гардероба, а наше выступление вот-вот должно было начаться. — Твою мать, Мих, у меня была единственная футболка… На сегодня, — я выдохнул, ощутив поцелуй на своей шее. — Не занудничай, — было мне ответом, — если ты хочешь, чтобы все прошло гладко… Мне требуется снять напряжение… Тем более у тебя есть жилетка. Я более не говорил. Мои губы были заняты, и я не желал, как и мой «друг», прерываться на, теперь уже ничего не значившуюся, болтовню. Наше дыхание сплелось в одно, тела взмокли от накатившего на нас жара, нас ничего не интересовало: ни где мы, ни что будет через десять минут. Есть только мы двое. Кипящая молодая кровь и похоть, застилающая наши глаза, велящая не останавливаться и забыть про весь мир, но как же трудно не послать нахер того, кто в самый ответственный момент постучался к нам, говоря, что наш выход через пять минут. — Пошел нахуй! — Горшок вновь припечатал меня к стенке, не отрываясь, — еще немного… — Миш… Нам. Нужно… Идти… — я выдохнул ему в самое ухо и против воли оттолкнул от себя, — продолжим позже, — быстро натягиваю кожаные брюки, повозившись изрядно с молнией, ибо в силу своего мужского организма, я не мог противиться природе, — ты готов? — я стою с голым торсом, комкая остаток моей футболки. — Да, — буркнул мое лохматое чудо, — теперь эту конторку ничего не спасет, — он открыл дверь, деликатно придержав ее после своего выхода, а я только прыснул.

***

       Вы же помните, на чем оборвался наш разговор? Песня Мария, не о Маше. А о Мише. Я ее написал тогда, когда мы обоюдно отдались тому ощущению, когда поняли — что мы не просто «друзья» и коллеги… Говоря о своей романтичной натуре, я хотел показать, что тот, кого я выберу спутником по жизни, будет ни в чем не нуждаться, ну, а я, в свою очередь, увезу свою любовь куда подальше, чтобы он (она) была только моей…

31 мая 2000 года

— Сейчас прозвучит наша одна из первых песен под названием «Мария» — заиграла музыка, я, с Мишей на пару, ору в микрофон, находясь в приподнятом настроении, не отвожу практически от него взгляда. Программа Антропология. Мы не в чем себе не отказывали, делали, что хотели и как нам хотелось. Переглядывались с Мишкой, вытворяли финты, что были понятны только нам двоим. И вот финальные аккорды песни. — Ты наверно сейчас, что-то хочешь мне сказать… Слов не надо… — я поворачиваюсь к Горшку, встречаясь с ним взглядом, смотрю ему прямо в глаза, затаив дыхание, стараясь не сбиться с ритма, пропевая последние строчки, которые были адресованы не только сейчас, но и с самого начала лишь ему одному, — мы вместе опять… — я вижу, что Мишка загадочно улыбается, но только не для меня. Я понял, что состояние его сейчас создано лишь для одного… — Ну вот, расколотили мне всю мебель… Сказочники! — ведущий выбивает меня из состояния оцепенения, а я замечаю, как под тяжелыми ботинками Горшенева трещит битое стекло. Я в чем-то вопросительно смотрю на него, но его мимолетный взгляд и улыбка говорят о многом. «Эту конторку ничего не спасет» — я вспоминаю слова Миши, едва не прослушивая вопрос. Похоже не один я. — Миш тебе задали вопрос, — я протягиваю руку, с наглым выражением лица показывая, что вопрос адресовался не мне, и теперь я могу свысока наблюдать, как мучается догадками мой «лучший друг». Естественно это все было ради шутки. Повторенный вопрос ведущего Мишка услышал и сразу же ответил.       Песни идут своим чередом, наши шутки и подколы тоже, а стеклянный пол под ногами Горшка все больше превращается в кучку битого стекла. — Призовите своих поклонников к тому, чтобы они не мочились в лифтах! — ведущий повторяет сие предложение, а меня разбирает смех. Я просто реально не могу остановиться. — Это те, которые пишут в кабинках «Король и Шут» и потом там остается мокрая лужица? — я веселюсь от души, Миха тоже оценивает мою шутку, но наигранно серьезно начинает декларацию. — Есть хорошее метро… — он осекся, а я вновь едва не разразился громким смехом. Мишут, неужели и ты помнишь тот случай в метро? Воспоминание момента в метро       — Княже? А Княже, — моего уха касается разгоряченный шепот. Мои глаза прикрыты, я почти спал. — Что еще? — я с неохотой приоткрываю один глаз, встречаясь с его двумя искорками, — да, скоро приедем, лучше тоже бы отдохнул, еще ж как всегда выспаться не дашь, — я нагло по-детски отпихиваю его косматую голову от себя. — Мы одни в вагоне, — дошло до моего слуха, отчего я все-таки открыл глаза. — И? — Ну ты же все понял, — его «грива» вновь начинает щекотать мою шею, попадая в рот. — Я понял только то, что ты опять не даешь мне отдохнуть, — я снова попытался немного оттолкнуть его от себя, показывая, что я желаю все-таки дотерпеть до дома, но мой любовник оставался непреклонен. — Ты че это мне тут отказываешь, а? — он быстро сел на мои колени, взявшись за мои уши пальцами, — тогда не хочу, сейчас не хочу, изменяешь мне, да? Учти, я убью твоего любовника и за решетку не попаду, но перед этим изнасилования тебе не избежать. — Миш… Ну как ты мог вообще такое подумать, — я улыбаюсь, целуя его в нос, — тут короткие остановки, мы не успеем… — Че, блять, не успеем? Пососаться не успеем?! — на меня смотрело уже две черных искорки. — Ммм… Ты так привлекателен, когда злишься, — я завел руку в его волосы, прижимая к себе, — ты же знаешь, что я не смогу тебе отказать… И нагло этим пользуешься… — Почему тебе можно, а мне нет? — он вторгается в мой рот поцелуем, что мне приходится откидывать голову и сползать спиной на сиденья. — Это не то что мы… — Молчать! — меня прерывают, и более не дают сказать. Его руки пробираются под мою куртку, лаская по груди, губы продолжают затыкать, а все мое тело перестает нормально меня слушаться. — М… Мих… — я зарываюсь пятерней в его волосы, скатываюсь еще больше на сиденье спиной, что фактически нахожусь полностью под Горшком. — Просто помолчи… Поэт купчинский… — его дыхание заставляет меня вздрагивать, я чувствую, как тесные брюки становятся еще более тесными. — Допрыгался… — дыхание все горячее, воздуха не хватает, кажется, что все тело сейчас взорвется от ощущения нереального кайфа, если бы не поезд. Резкая остановка. Мы вдвоем падаем на пол с сиденья, тут же разлепляясь и поднимаясь, садясь вновь. — Вот блять, — Миша раздосадовано чешет затылок, у которого только что произошло совокупление с полом, — ты так и не научился сдерживаться, — с улыбкой замечает он, скользя взглядом по бугру на моих брюках. — Ты, впрочем, тоже, — я улыбаюсь так же, имея возможность узреть его стояк, отчего, кажется, мне становится еще теснее. — Не люблю себе отказывать, — он садиться рядом, хотя поезд уже остановился на станции. — Как и я, впрочем, — в ответ мне прилетает поцелуй, который улетучивается ровно в тот момент, как первый пассажир поставил ногу на порог нашего вагона. Конец воспоминания       Я снова возвращаюсь в реальность, даже не заметив, как Миша уже закончил свою социальную тираду, и ведущий вновь читает прилетевший нам вопрос: — Как вам удается сохранить такую спортивную и сексуальную форму? После этого вопроса Горшок быстро облизывается и с каким-то волнением смотрит на меня, а я, в свою очередь, наслаждаюсь всеми этими воспоминаниями. Ну что, Мишута, давай, расскажи им, КАК нам удается сохранить такую форму. Расскажи им, что мы отлипаем друг от друга только тогда, когда в дверь нашего купе стучат, говоря о приезде. Расскажи сколько раз и в каких позах мы это делаем… Расскажи… Где тусуемся после концертов, подкачивая мышцы, а затем и всю нижнюю часть тела, когда места остается только на одного. Я с улыбкой наблюдаю за быстрыми попытками Мишки придумать хоть что-то и наконец его видимо озаряет идея. — Гастроли, поездки, — он резко поворачивается к ведущему, но в его глазах присутствует такое сомнение, будто бы он боится, что эта информация не прокатит, отчего его движения становятся дерганными и рваными. Я же с юмором воспринял всю эту ситуацию, и я не я, если бы в этот самый миг не сказал. — Ну да, в поездах занимались и спортом, и сексом, — я тут же замолк, словив на себе взгляд Горшка, который говорил: «Что ты только что сморозил?». А я что? Я ничего. Это же чистейшая правда, мой дорогой. Улыбка на моем лице уже ничего не могла скрыть, поэтому ведущий поспешил вновь отвлечь нас телефонным звонком.       Далее произошедшее уже нельзя было никак описать, потому что волну дуракаваляния словили все члены группы, а мы с Мишкой просто уже откровенно издевались над всей это программой. Но из полной колеи нас выбило высказывание о попсовом концерте и, в частности, Филиппе Бедросовиче… Ох, мои дорогие, если бы вы знать могли, как я ржал за кадром. В моем изощренном уме сразу же сложились пошлые и откровенно дерзкие стишки, но по понятным причинам, я не осмелился их произносить прямо в программе. Да и что греха таить, вырезали бы это из телеэфира. Но как можно было бы ожидать, самое интересное произошло уже после окончания программы… — Андро, ну я же тебя просил…       Укромное местечко, в котором есть только один путь, а в другой — тупик. Свет давным-давно сломан, а лампочка разбита. Под ногами той давности мусор, когда это здание только было построено. А с какого года? Да хрен его пойми. А нам как всегда было похеру. Сейчас мы никого не замечали и отдавались только нашему кайфу. — Ммм… Я не мог этого не сказать, не смотри ты на меня так сексуально. — Дурак, спалил бы нас… — Не я же как школьница краснею, — после этих слов я получаю резкий толчок и удар головой об стену. — Ох, не сломай стенку… — Они крепкие… Ну ты сам напросился, Дюш… — губы Горшка скользят по моей шее, приятно шепчут в ухо всякие похвалы от которых я сразу же таю, а по всему телу волной пробегают мурашки. Глухие удары нас только подстегивают. Дыхание, стоны и шепот ни до куда не долетают, и нас не хватятся, нет. Нас всегда теперь оставляют в покое. Тем более, парни устроили пьянку. Этот вечер и большая часть ночи предоставлена полностью в наше распоряжение. Я чувствую, как крепкие мишины руки сдавливают мое тело, как я сам обвиваю его тело своими, позволяя клыкам вонзаться в мягкую кожу шеи, оставляя на ней отметины, будто от укуса вампира. Я Мишу часто ассоциировал с вампиром. Поэтому песни, где поется о вампире — по большей части, о нем. — Зачем ты меня так мучаешь? — я едва не забываю, как дышать, от того, что своими руками и языком вытворял Мишка. — Ты не можешь знать, что такое мука, ты ее не чувствовал, — шептал мне Миша, заставляя меня сгорать от чувства недополученного удовольствия. — Ты специально меня выводил, — говорил мне он, — ты знал, что я тебя хочу и продолжал подстегивать. — Ну, а разве тебе это не нравится? Ты же знаешь, что я по-другому не могу, Миш, — я уже буквально сдирал с его плеч кожу, чувствуя, как его «инструмент», скользит по моей ноге. Да что и говорить! Я сам едва сдерживался, чтобы не кончить в собственные брюки. — Андрюшенька, ты так наивен… Всегда таким был, таким и остался, — он продолжал изводить меня, хотя я понимал, что долго в таком состоянии он не продержится. Я его слишком хорошо знал. — Ты же знаешь, что я наказываю такие проступки, — шепнул он, — особенно от тебя, — выдохнул мне в ухо. Я не мог ему возразить, потому что все, что он мне сказал, было чистейшей правдой. Я любил его подстегивать, любил даже издеваться… По-дружески, разумеется… У нас были свои игры, которые никто не мог понять, да и не надо было им их понимать… Они были только наши… — Ммм, Горш… Каюсь во всем… Но если ты прямо сейчас не перестанешь делать то, что делаешь, то я тебя убью… а ты знаешь, что я владею самообороной… Его язык метнулся куда-то в глубину рта, видимо, нашаривая там обломок зуба, который достался ему от меня. Я тогда очень рассердился и двинул ему в челюсть так, что Миха отключился. Ну и зуб потерял… Я правда, потом места себе не находил и, точно мамочка, заботливо обрабатывал сие безобразие… Да и сейчас вспоминать не охота… Я заметил нехорошую искорку в его взгляде, а уголок его губ пополз вверх. — Ну хорошо, котик… Как скажешь. Я едва не кончил, после этих сладких слов. Я так люблю, когда он меня зовет котиком… Я уже говорил об этом. — Мррр, — неосознанно вырвалось у меня, — давай же ты! — в ту же секунду я почувствовал, как все мое тело наливается кайфом, к будто бы его пронизывает тысяча игол, приносящих расслабленность. Я чувствовал, в насколько близком контакте теперь мы находимся. Каждый вздох, каждый толчок был не в новинку. Я всегда понимал, когда он случиться, а Мишка ловил именно подходящий момент для того, чтобы отдать как можно больше… Наши стоны слились в один поток, он брал меня до тех пор, пока сам не скатился от сладкой судороги спиной по стене. Тогда я уже взял все в свои руки и, подняв одним рывком Мишу обратно, впился в его губы поцелуем. Я не стал начинать с нежности, я сразу сделал так, как хотел, а хотел я, поверьте, ничуть не меньше своего любовника. Теперь уже, владея ситуацией, я прижал его к стене, и позволял себе делать с его телом все, что мне заблагорассудиться. Миша не был против. Он знал, что я только в самом начале тихий и спокойный, но после первого достижения оргазма я становлюсь фурией. Мне мало, и я хочу еще. Он не противился и позволял мне брать вверх, как это ни странно. Он был тем самым человеком, который свои «хочу», ставил ниже, чем «хочу» своего любимого человека. — Миш… Мне сносит крышу… — я наваливаюсь на него всем телом и нас снова уносит в мир грехов и похоти. — Не останавливайся… — звучит мне в самое ухо, отчего я закатываю глаза. — Никогда…

***

      Я откладываю ручку в сторону и закрываю тетрадь, в которой я выписывал самые яркие свои воспоминания. В уголке листа я нарисовал Горшка. Невольно можно улыбнуться. Но сейчас речь не об этом. Я хочу сказать, что много самых «интимных» моментов у нас происходило не наедине, как вы могли бы подумать, а прямо так, на сцене, улице, гостинице. Вот не так давно я в интернете наткнулся на одну нашу фотографию. На ней Миша прямо на сцене дарит мне букет цветов. Восторженные аплодисменты зала. Я после сказал ему: — «Ну зачем ты так нас палишь… Мог бы просто положить этот букет на сцену». — «Зачем мне класть его на сцену, если я хочу сделать приятно тебе? Это самое меньшее, что я могу для тебя сделать». Действительно. Я знал, что Миша — романтик. Просто он никогда не хотел этого показывать. Он похоронил в себе романтика еще в начале девяностых, и стал тем, кем вы все его видите — демоном с рогами. Я думал, что он больше никогда не вернется к такому состоянию, как «романтизм», однако я ошибся. В конце нашего с ним пути, а именно в конце 2009 года, я снова стал замечать за ним порывы какой-то нежности, спокойствия. Это повлияло не только на наши отношения, но и на отношение с публикой. Миша стал более общительным, меньше срывался на журналистов, да и вообще, стал лояльней относиться к некоторым вещам. Раз уж речь про романтику, я хочу заметить, что «нежного» секса у нас почти никогда не бывало. Хотя бы потому, что мы не могли отдаваться друг другу тогда, когда хотели, и поэтому, после воздержки, бросались друг на друга, как голодные волки. Но после девятого года все поменялось. Мне стали чаще приносить цветы, что странно, ведь я не люблю все эти женские штучки, а букеты, как вы понимаете, были до этого подарены ему фанатами. Миша к такому проявлению любви тоже относился не очень дружелюбно. Для него это было что-то вроде: «лучше бы яблоко кинули, хоть перекусить можно было бы». В этом плане я был с ним солидарен, но единственное, чем отличалось наше с ним видение, что я считал цветы — уделом попсовиков, которые набирают букеты и потом делают с ними фотографии. Но говоря сейчас о конкретном фото, я рассказываю вам о своих чувствах в этот момент. И, откровенно говоря, это мои самые лучшие воспоминания. Ну одни из лучших. Если сейчас эти тексты читают девушки — вы меня не поймете. Для вас букетик цветов — это так, между делом заскочил, купил, маленькое проявление внимания. У мужчин же все иначе. Если ты даришь цветы — это не пустой звук. Тем более, когда мужчина дарит другому мужчине. Это не просто проявление внимания, а реальное проявление чувств. Ладно, чего я тут объясняю…

***

Миша стоит, держа микрофон, и тут на край сцены падает небольшой букет цветов. Прямо рядом с ним. — О, а что это тут такое красивое? — своим обычным тоном начинает Мишка, присаживаясь и беря букет, рассматривая его. — Такую красоту надо девушкам дарить, мужики слышите? Купите вы своим женам, девушкам хоть по цветочку, им же приятно, а вам не сложно. Жена была бы тут рядом, я б ей ща подарил… Машки жалко нету, тоже можно было бы… Отдать… — он поворачивается ко мне, — держи, Андрей, может ты найдешь ему хорошее применение.       Я забираю букет из его рук, практически не дыша, а Мишка смотрит, с каким выражением лица я это делаю. Ударам моего сердца позавидовал бы метроном. — Я же не девушка, Мих! — я улыбаюсь, стараясь разрядить обстановку. — Ну, а какая разница, я же должен кому-то подарить, а тут только ты рядом, — он всучил мне букет, и тихо, чтобы услышал только я, произнес: — Люблю. И отошел к краю сцены, оставив меня стоять, и краснеть. Но я быстро отошел от шока, и, теперь, положив букет недалеко от себя, я пою следующую нашу песню.

***

Я тоже тебя люблю, Мишут… Люблю по сей день, и надеюсь, что ты не оставишь попыток навещать меня. Люблю.