Уроборос

Путешествие через реку Гавриил перенес на удивление спокойно. В колеснице его укачало, зато в лодке он, по-видимому, чувствовал себя намного лучше. Аид не видел его лица, но догадывался, что по прибытии ему придется объясниться. Он слыхал уже, на что способны архангелы в гневе, но пока ни разу этого не видел и поймал себя на мысли – ему даже хочется, чтобы Гавриил разозлился. Персефона в тот день не разозлилась на него, хотя должна была. Он обманул ее, приманив цветком, которого она никогда раньше не видела. Зная, как она любит цветы, он соткал для нее красивую иллюзию и поймал Персефону, когда она была беззащитна. Перед ним и перед кем бы то ни было другим. Он никогда не спрашивал ее, хотела ли она быть с ним. Да, он пошел на компромисс, согласившись иногда отпускать ее из своего мрачного царства, но ведь и он сам до встречи с ней нередко покидал его пределы. Было бы нечестно с его стороны запереть ее здесь навсегда. – Это нечестно. – Аид вздрогнул, испугавшись на миг, что Гавриил прочел его мысли. – Это нечестно, что вход во все загробные царства находится в одном и том же месте. – Не думаю, что твой брат уже вернулся сюда после того, как получил по морде. Или ты думаешь, что привычка – вторая натура? Прятаться, подобно змее, едва только встретишься с сапогом? – Не смей оскорблять моего брата. Он причинил боль нам всем, это так. Но ты не имеешь права оскорблять его. Как я не имею права оскорблять твоих многочисленных родственников. Аид был вынужден признать его правоту и потому смолчал. Некоторое время тишину нарушал лишь плеск воды и скрип весла в уключине. Харон хранил почтительное молчание, не задавая лишних вопросов и не заговаривая об оплате, хотя ему и случалось требовать дополнительных барышей за перевозку живых. Которых, надо сказать, в загробном царстве побывало немало: взять хотя бы Орфея. Потом уж придумали, будто он обернулся узнать, идет ли за ним его любимая, но Аид-то помнил, как он глядел на Персефону. Он прекрасно знал, почему мальчишка обернулся, и именно потому дал ему такой запрет. Из мстительной жестокости, из желания наказать за один только взгляд на свою супругу. И вот теперь он был абсолютно бессилен, и даже зудящие после удара костяшки не принесли ему облегчения. Нос лодки уткнулся в противоположный берег, и Харон почтительно склонился, подавая Гавриилу руку, чтобы тот мог опереться на нее. Аид вопросительно вскинул бровь, но не решился на прямой вопрос. Во всяком случае, частичный ответ он получил намного раньше, чем задался им. Действительно, вход во все загробные царства находился в одном и том же месте, и за тысячелетия Гавриил вполне мог уже оказываться здесь в том или ином виде. – Стоит ли мне оставить надежду, ступая на этот берег, или ты планируешь вернуть меня, когда закончишь заниматься самокопанием? Судя по всему, гнев архангела ему увидеть так и не удастся. Гавриил не выглядел счастливым, но и разгневанным он не выглядел тоже. Скорее, уставшим и немного подавленным. Впрочем, здесь все выглядели подавленными, будь они живыми или мертвыми. – Ты сказал мне, что всегда завидовал моим отношениям с Персефоной и что тебя никто не потребовал бы вернуть, так с чего теперь ты хочешь вернуться? – Аид не удержался от издевки, настолько ему хотелось увидеть хоть какие-то эмоции на красивом лице. – Я не хочу возвращаться, – Гавриил покачал головой и первым двинулся вперед. – Я уточняю, чего хочешь ты. Про надежду — это тема моего брата, он высек эту надпись над входом в свое царство, погляди при случае. Я неудачно пошутил, прости меня. – За что ты извиняешься? – За то, что я куда более приятный собеседник, пока стою по другую сторону барной стойки. Он сразу взял довольно высокий темп, и даже Аид едва поспевал за ним, не уставая удивляться, откуда Гавриилу так хорошо известен путь, словно он не раз уже бывал здесь. Ни разу он не ошибся поворотом, ни разу не замедлил шаг, чтобы оглядеться, и Аид даже забыл, что хотел ответить, погрузившись в размышления, при каких обстоятельствах можно было так хорошо изучить его царство. Проходя мимо Цербера, Гавриил даже глазом не моргнул. Впрочем, как и пес, хотя запах чужака должен был разозлить его. – Я действительно часто бываю здесь, – ответил Гавриил на незаданный вопрос. – Твое царство ближе других к… К нему. Я уже заплатил Харону на несколько тысяч лет вперед, отдавая ему своих мертвецов, богатых мертвецов. Я приручил твоего пса, скармливая ему понемногу свою благодать, так что он привык и ко мне, и к моему запаху. Ну а ты… ты всегда был слишком занят, чтобы обратить на меня внимание, даже когда проходил совсем рядом со мной. Аид напряг память, но действительно не смог вспомнить ничего необычного. Впрочем, лица его подданных и так давно уже слились в невыразительную массу, и он вряд ли мог узнать в лицо кого бы то ни было из них, не говоря уже о том, чтобы понять, кого из них здесь быть не должно. – Я помогу тебе вспомнить. Гавриил остановился, и весь его облик подернулся рябью. Еще несколько мгновений Аид видел его, а затем в один миг на смену могучей спине пришел изящный стан черноволосой девушки, закутанной в тончайшую ткань, усыпанную драгоценными камнями. Она поворачивалась очень медленно, но Аид уже вспомнил, что видел ее, и видел часто. И еще чаще эту девушку видела его жена, ведь то была ее любимая служанка. – Ты! – Аид ощутил, как внутренний огонь понемногу сжирает его рассудок. – Это ты настроил ее против меня! – Ты сам настроил ее против себя! – нежный женский голосок неприятно резанул слух, контрастируя с тем, что Аид знал теперь о стоящей перед ним деве. – Я лишь помогла ей увидеть это! Не помня себя от гнева, Аид одним ударом опрокинул деву на темную землю своего царства и продолжил пинать ее, надеясь, что один из ударов размозжит ей голову. Он не думал в тот момент, насколько сильны архангелы, насколько восприимчивы они к боли или к ударам богов. Он видел теперь только мерзавку, по вине которой его жена покинула его, пусть и не навсегда. Но в душе своей он знал – Персефона уже от него отреклась. Теперь он мог сказать это совершенно определенно. Опомнился он только тогда, когда его сапоги стали черными от крови. Ее необычный цвет отрезвил его и вернул к действительности. Аид не устыдился, но гнев его ушел. Он испытывал мрачное удовлетворение от вида сломленного тела, лежащего у его ног. Дева не двигалась. Волосы ее стали влажными и тяжелыми от крови, и закрывали теперь ее лицо. Но один из ее синих глаз смотрел на него. Смотрел осознанно, и Аид удовлетворенно кивнул. Он хотел, чтобы Гавриил усвоил урок. И чтобы осознал, что на этом его расплата не завершилась. – Насколько реальны твои раны? – поинтересовался Аид, опускаясь рядом с девой на корточки и отводя волосы с ее лица, чтобы получить еще большее наслаждение от своей небольшой мести. – Или они так же иллюзорны, как и твое тело? Как долго я должен продолжать, чтобы ты почувствовал настоящую боль? Ибо если окажется, что ты не способен ее почувствовать, я скормлю тебя своему псу. – Мое тело не иллюзорно. Если бы ты внимательно слушал, что тебе говорят, ты бы понял это. Цветок, который ты создал для того, чтобы отвлечь Персефону, был иллюзией. Форма, которую принял я, чтобы отвлечь тебя, такая же реальность, как и любая другая моя форма. – О, это не может не радовать. – Он провел ладонью по ее лицу и улыбнулся, когда дева поморщилась. – Значит, тебе может быть больно. Значит, ты можешь заплатить за то, что сделал. Я отпущу тебя не раньше, чем свершится твоя расплата. А теперь встань и иди. Я не намерен тащить тебя. И я знаю, что идти ты все еще можешь. Подкрепив свой приказ относительно легким ударом, он встал и пошел прочь, зная, что Гавриил не отстанет от него и не уйдет. Он провел уже целую вечность в мире, населенном душами людей, сожалевших о чем-то. Сожаление и раскаяние было присуще даже праведникам, причем им даже в большей степени. Он безошибочно узнавал запах вины, раскаяния и сожаления, и Гавриил пах теперь именно так. Возможно, пока Аид напивался в его баре, Гавриил не верил, что поступил неправильно. Но теперь, встретившись с гневом бога, он должен был в полной мере осознать, какую ошибку совершил, отвратив Персефону от своего законного супруга. Конечно, Аид не опустится до прилюдного выяснения отношений. Не станет пенять своей супруге за измену, доказательств которой у него до сих пор не было. Не станет следить за ней, чтобы их получить. Все это унизило бы его еще больше. Нет, он поступит иным образом, сохранив свое достоинство и свою семью. И доказав, что занимает свое место по праву. *** В темноте боль начала понемногу отступать. Прикосновение холодного мрамора к коже успокаивало и расслабляло. Гавриилу казалось, что он снова плывет в лодке по реке забвения и слушает скрип весла, и ворчание Харона, и перешептывания других пассажиров. Раз за разом проделывал он этот путь, раз за разом его сердце замирало в страхе, что его обнаружат, но этого так и не случилось. Пришлось самому обнаружить себя, и теперь будущее его было под большим вопросом. Гавриил уже не помнил, когда увидел Аида впервые. Наверное, в тот день, когда он спустился в подземное царство, чтобы изучить будущие владения своего брата. Зато он хорошо помнил впечатление, которое Аид на него произвел. Таких в Небесном Королевстве не водилось. Конечно, солдаты армии отца тоже были и высокими, и широкоплечими. Были среди них и светловолосые, и с орлиными носами. Но не было среди них никого со столь необычайным ароматом. Уже много позже, когда Гавриил достаточно узнал о богах различных пантеонов, он смог разгадать и этот запах. Но в тот день, когда Аид пронесся мимо него на своей ужасной и потому восхитительной квадриге, Гавриил забыл, как дышать. В тот день он и принял решение во что бы то ни стало сделать так, чтобы ощущать этот запах каждый день. Это было неудачное решение, но поступить иначе он уже не мог. Гавриилу доводилось часто обманывать Аида и скрывать от него истинное положение вещей, но кое в чем он ему не солгал. Подобные ему могли полюбить лишь раз, и с ним это уже случилось. Другое дело, что об этом не знал никто, кроме него самого и Люцифера: от близнеца нельзя было ничего скрыть. Впрочем, ведь он и сам попал в похожую ситуацию. Потому отец и возненавидел их, вероятно. Во всяком случае, ни с кем из братьев такого больше не случалось. Видимо, только они вышли такими. Дефективными. Гавриил не мог в точности воспроизвести в памяти все, что Люцифер рассказал ему, но он прекрасно помнил, что его история была подобной. Все дело было в запахе. Ну и еще в прекрасной деве, которая собирала цветы невероятной красоты, да причем делала это так, что цветы долго еще оставались живыми и умирали затем естественной для себя смертью. Собственно, за это он в итоге и отправился в свое царство раньше срока, без короны на голове, порицаемый и презираемый всеми. Где это видано, просить благословения на брак с богиней. С богиней, которая должна была умереть. Возможно, не сразу, со временем, когда человеческая вера перестанет питать ее. Конечно, Аиду нельзя было знать об этом, поэтому в баре Гавриилу пришлось рассказать старую как мир историю, которую сам же Яхве и выдумал, чтобы скрыть настоящий позор, как ему казалось. Хорошо, что после его смерти Михаил взял иной курс и занялся перераспределением получаемой энергии вместо того, чтобы потирать руки и наблюдать за тем, как боги понемногу покидают этот мир. Хорошо ли? Гавриил попробовал пошевелиться, и все его тело отозвалось болью. Наверное, стоило дать Аиду умереть от голода, как и всем остальным богам. Тогда страдала бы только душа Гавриила, но эту боль можно было заглушить алкоголем или чем-то поинтереснее. А вот телесные раны он лечить не умел, и терпеть боль не умел тоже. Приложив невероятные усилия, он все-таки смог подняться и привалиться к стене. Теоретически здесь должен был быть источник света или хотя бы возможность зажечь огонь, но практически разогнать тьму загробного мира мог только Аид. Бормоча невнятные ругательства, Гавриил двинулся вдоль стены, надеясь нащупать рано или поздно дверь или хотя бы ее подобие. На пути он не раз и не два наткнулся на мебель. Упали на пол и рассыпались бусинки, уколола ладонь игла броши, когда Гавриил набрел на подобие туалетного столика. Вероятно, это были покои Персефоны, вот только в них больше не чувствовалось ее пряного аромата. Слишком давно она не возвращалась сюда. Он уже отчаялся найти выход, когда дверь все-таки отворилась, обнаружившись в другом конце комнаты. Яркий свет ударил по глазам, и Гавриил зажмурился. Его быстро окружили какие-то тени, боль стала совершенно невыносимой, и он закричал. Удивился своему голосу, вспомнил, что принял облик служанки, но изменить его в таком состоянии уже не мог. В лицо плеснули водой, зрение прояснилось, и он понял, что это такие же слуги, что все они в смятении и боятся не меньше него. И еще он понял, что Аид отличается особой предусмотрительностью, так как ни у кого из слуг не было рта. Выяснить у них что-либо не представлялось возможным. Во всяком случае, при них не было оружия, поэтому Гавриил расслабился и отдался в их руки. Его проворно раздели и уложили в подготовленную ванну – вода оказалась с ярким цветочным ароматом. Намылили, обмыли, не обращая никакого внимания на его вопли, расчесали и соорудили какую-то прическу, убрав ее цветами и украшениями со стола. Обрядили в тряпье, извлеченное из сундука Персефоны, нацепили на ноги золотые сандалии, украсили пальцы ног кольцами с драгоценными камнями и удалились, оставив его в изумлении и священном ужасе перед своей судьбой. Гавриил постоял немного на том месте, где его оставили, на случай если за ним сразу же вернутся. Но время шло, а дверь в покои оставалась закрытой. Устав ждать и превозмогать боль в избитом теле, Гавриил окинул покои взглядом и остановился на некоем подобии ложа. Прилечь и отдохнуть хотелось неимоверно, учитывая, что до того он лежал на голом полу, и то, что уже болело, начало из-за этого болеть еще сильнее. Он не надеялся, что ему удастся передать весточку брату, и его спасут от неминуемой гибели. Не надеялся он также, что за ним будет отправлена погоня, и что у остальных его братьев хватит духу нарушить суверенитет царства Аида. Что бы ни происходило снаружи, ему суждено было встретить свою судьбу здесь, и вовсе не такую, как он рассчитывал. *** Прежде, чем совершить свою месть, Аид вдоволь поиздевался над самим собой, чтобы распалить свой гнев еще больше. Он знал за собой этот недостаток, отходчивость, и потому специально уязвлял собственную рану раз за разом, чтобы отходчивость не позволила ему отказаться от мести. Он напоминал себе, что эта служанка ошивалась рядом с его женой чуть ли не с первого дня их совместной жизни. Он напоминал себе, что этой служанке было дозволено оставаться в покоях, когда он навещал свою супругу, вне зависимости от того, что ему требовалось. Он напоминал себе, что Персефона любила и ценила ее, поверяла ей все свои секреты. Напоминал себе, что и он любил и ценил ее, и прислушивался к ее советам, если между ним и супругой пробегала тень. И вот теперь оказывалось, что его доверие было обмануто. Что злило его больше: то, что Гавриил поспособствовал измене Персефоны или то, что он обманул его? Как бы то ни было, он должен был ответить за свой поступок. В этом царстве каждый отвечал за свои поступки, и до сих пор Аид не вынес ни одного несправедливого решения. Во всяком случае, так считал он сам. Поэтому он вошел в покои своей супруги твердой и уверенной поступью, но зрелище, которое ему открылось, уничтожило гнев, который он копил в себе. Дева лежала на ложе, постеснявшись разобрать его для себя. На красивых тонких пальцах ее изящных ног блестели украшения, но их свет оттенялся синяками невероятных оттенков. Кое-где виднелись довольно глубокие царапины. Одежды задрались, и он мог видеть ее аккуратные ягодицы, чудом избежавшие его ударов. Он готов был поспорить, что это было единственное место, на котором не отпечатался его сапог. Аид медленно приблизился к ложу и опустился рядом с ним на колени. Вопреки его ожиданиям, дева не спала. Внимательный взгляд кобальтовых глаз не выражал ничего. Аид решил, что извиняться не будет. – Ты находишься в месте, где каждый несет ответственность за свои поступки. Стоит ли мне еще раз перечислить все твои грехи? Дева приподнялась на локте. Волосы ее соскользнули за спину, открыв взору все, что прежде укрывалось от его взгляда. Прежде он никогда не обращал внимания на то, как сложены служанки Персефоны. Для него существовала только она, но теперь обстоятельства позволили ему взглянуть на это тело иначе. Конечно, он все еще помнил, кто перед ним, но не мог не отметить изящество изгибов и аккуратность форм. Гавриил утверждал, будто каждая его форма реальна, но поверить в это было невероятно трудно. Несмотря на то, что многие из его многочисленных родственников не раз изменяли собственную форму, Аид не мог объединить пока в своем сознании служанку и Гавриила. Впрочем, он не собирался тратить слишком много времени на размышления. – Напомнить ли мне о твоих собственных грехах? – спросила дева. – Какую ответственность ты понесешь за них? Подозреваю, что никакой. Так в чем же тогда справедливость? – Я не совершил никаких грехов, мне не за что расплачиваться. – По твоему мнению, возможно, так и есть. – В этом царстве важно только мое мнение. – Это очень удобно, не находишь? – Для того, кто оказался в непростой ситуации, ты говоришь слишком нагло. Или ты думаешь, что твои братья все-таки придут за тобой? Я вынужден огорчить тебя: они не станут со мной связываться. А Люцифер, насколько я понял из твоего рассказа, пальцем не шевельнет, чтобы облегчить твои страдания. Дева неопределенно улыбнулась, и эта улыбка на избитом лице казалась не просто неуместной, а поистине кощунственной. Аид захотелось стереть ее, но гнев не желал возвращаться. – Моей супруги по твоей милости нет уже два месяца, – сказал вместо этого Аид. – Тебе придется хорошенько потрудиться, чтобы возместить мне ущерб. – Насколько я могу помнить, в последнее время ты нечасто навещал ее, – задумчиво протянула дева, запрокидывая голову и открывая взору беззащитную тонкую шею. – Хватит и пары часов, чтобы все возместить. – Продолжаешь выводить меня из себя? – Аид не мог удержаться, чтобы не провести кончиками пальцев по ее шее, словно специально предлагаемой ему. – Хочешь снова познать мой гнев? Дева словно бы решилась на что-то. Задумчивое выражение исчезло с ее лица, тело расслабилось, улыбка снова коснулась ее губ. На этот раз она выглядела иначе, и Аида посетило какое-то странное ощущение, почти воспоминание. Словно бы он уже видел когда-то именно такую улыбку, словно бы его сердце уже разгоняло когда-то кровь по венам именно таким же образом, рваным испуганным ритмом. Дева сама поцеловала его. Быстро села на ложе, невзирая на то, что все ее тело должно было воспротивиться любому движению, обвила его шею тонкими руками и прильнула разбитыми губами к губам. – Мы живем долго, – горячо выдохнула она в его приоткрытый от удивления рот. – Редко умираем своей смертью. Сейчас нет войны, и вряд ли когда-то будет. Я увижу смерть этого мира и переживу ее. Возможно, я увижу твою смерть и переживу ее. Но если у меня есть возможность сохранить хотя бы мгновение в своей памяти… Если у меня есть возможность хотя бы немного пожить так, как я хочу жить, я не стану этому противиться. Аид прежде никогда не думал о том, чтобы изменить жене, и потому теперь испытывал противоречивые чувства. С одной стороны, поцелуй разжег в нем давно тлевшее пламя, долго не имевшее выхода. С другой стороны, даже если супруга предала его, как он мог опуститься до того же и предать ее в ответ? Разве после этого может остаться надежда, что они еще будут счастливы вместе? Что, если она не вернется вовсе, приняв этот его поступок за разрешение уйти навсегда? Размышляя над этим, он забывал отвечать на горячие поцелуи девы, но ей это, видимо, и не требовалось. Пользуясь его замешательством, она быстро взяла все в свои руки, легко справившись с его плащом и нагрудником. Запустив прохладные ладони под одежду, она на мгновение замерла, чувствуя ритм его сердца и догадываясь, о чем он сейчас размышляет. – Тебе не придется делать выбор. Ты слышишь? – Она заглянула ему в лицо так, что отвести взгляд было невозможно. – Не придется нести ответственность за то, что ты делаешь. Она вернется. Она тебя, конечно же, простит. Мы всегда начинаем больше ценить то, что, как нам кажется, можем потерять. Ты игнорировал ее много лет. Не интересовался тем, что она чувствует, не говорил с ней. Но стоило ей только дать тебе повод подумать, будто она уйдет, как все свои мысли ты устремил к ней. Поверь, с ней будет то же самое, едва только она подумает, что действительно может потерять тебя. Я думаю, вы оба извлечете из этого урок и поймете, что не можете быть ни с кем, кроме друг друга. Вы будете счастливы, и подобное больше никогда не повторится. Но здесь, сейчас, пожалуйста, не думай об этом. Не думай о том, как ты искупишь свое прегрешение. У меня есть власть взять это на себя. Ее голос дрогнул, и Аид с удивлением понял, что она плачет. Он никогда раньше не видел плачущих архангелов, и теперь не мог отвести взгляд от ее лица. Она осветилась каким-то странным внутренним светом в этот момент. Все остальное погрузилось во мрак. Было только ее лицо, бледное и влажное от слез. Ее темные ресницы, на кончиках которых блестели прозрачные капли. Ее синие глаза, в которых можно было видеть смерть и рождение новых вселенных. Ее полные губы, в уголках которых еще можно было увидеть запекшуюся черную кровь. Дрожащие от слов, которые она хотела, но не могла сказать. Он хотел уйти. Хотел приказать слугам отвезти ее домой. Смутная тревога захватила его, предчувствие беды, предчувствие чего-то ужасного, невыразимого. Но затем она снова поцеловала его, и он больше не мог противиться ей. В конце концов, у него тоже есть свой предел. Приятно было коснуться языком ее языка и ощутить вибрацию от ее облегченного стона. Приятно было коснуться ее кожи, ощутить соль ее слез, биение жизни в жилке, бьющейся на ее тонкой шее. Услышать шелест одежд, спадающих на ложе и соскальзывающих затем на мраморный пол к его ногам. Он не мог отказать себе в удовольствии вдоволь налюбоваться ею, сожалея о том, что ее прекрасное тело испорчено его грубыми ударами. В других обстоятельствах она была бы совершенна, но синяки, ссадины и все еще кровоточащие раны скрадывали часть ее красоты. Она не отводила взгляд, пока он раздевался сам. В ней не было ложной стыдливости, какая бывает у женщин до и сразу после соития. Он наслаждался ею, и она наслаждалась им, словно пытаясь запомнить каждую мельчайшую часть его тела. Она вздрогнула от боли только раз: когда он возлег рядом с ней, немного придавив своей тяжестью. Он хотел спросить о чем-то, но она не дала ему вымолвить ни слова. Аид поддался ее рукам. Требовательным, но ласковым. Перекатившись на нее, он ощутил сразу все: прикосновение аккуратных грудей, жар лона, силу изящных ног, обнявших его талию. Вожделение захватило его настолько сильно, что прикосновения и поцелуи стали для него мучительны. Ощутив это, она приподняла бедра, позволяя ему войти, не отводя взгляда и не пытаясь продлить мгновение нежности бессмысленными ласками. Ему они уже не были нужны, а сама она, вероятно, не считала, что имеет на это право. То, что он ощутил, сильно отличалось от всего, что ему доводилось испытывать раньше. Вспомнилось, как Гавриил упоминал о том, что для них секс не является обычным переплетением тел. О том, что у них переплетаются души. И еще вспомнилось, как Гавриил упоминал, что такие, как он, любят только один раз. В это мгновение, когда Аид замер, привыкая одновременно и к ее лону, и к прикосновению ее души, все ее мысли и чувства были открыты для него, как и его собственные чувства были открыты для нее. Он ощутил себя по-настоящему обнаженным, но, как и любой мужчина, не смог надолго задержаться на этой мысли. Он знал теперь абсолютно все. И то, что Люцифер положил на Персефону глаз задолго до того, как Аид вообще обратил на нее внимание. И то, что с этим он пришел к своему отцу и получил решительный отказ. И то, что когда-то давно именно эту деву он сам видел в саду собирающей букет из цветов, но почему-то забыл об этом. Он видел все. Войну, равной которой никогда не бывало. Жестокую, кровавую, братоубийственную войну. Мертвецов, которых негде было хоронить, и тела их сжигали, а души растворялись в вечности и никогда не могли бы больше вернуться. Он видел надежды Гавриила, его стремления и его любовь. И чувствовал боль от того, что надеждам не суждено было сбыться никогда. Максимум, на что Гавриил могла рассчитывать – краткие разговоры в баре, куда его привела четко спланированная и идеально выверенная акция. Конечно, он не рассчитывала, что Аид вздумает забрать его с собой. Не думал также, что окажется в такой ситуации. И не знал, как сказать теперь об этом доброй и всепонимающей Персефоне, с которой проводил долгие дни, слушая ее истории и рассказывая свои. И не знал, как сказать теперь об этом своему брату, всегда готовому прийти на помощь. Все это мучительным образом переплеталось с наслаждением, которое Аид получал, двигаясь все быстрее и быстрее, чтобы поскорее получить освобождение и перестать видеть все это, перестать чувствовать то, что ему не принадлежит. Жар и влажность ее лона, боль от ногтей, вцепившихся в плечи, запах ее тела – все это ощущалось наравне с ужасными картинами, ставшими его собственной памятью. Ее рот поглотил его мучительный стон, когда он, наконец, излился в нее. Уронив голову на ее грудь, он дышал тяжело не столько от усталости, сколько от ужаса перед тем, что ему довелось увидеть. Все это было не для богов и не для него. Он не должен был знать об этом. – Ты должна была предупредить меня, – сказал он сразу же, как почувствовал, что к нему вернулась способность говорить. – А я говорила. Тогда, в баре. И ты вспомнил об этом, но уже не смог остановиться. Это не моя вина. Возразить ей было нечего. Он видел многое, но во всем этом не смог найти ничего, в чем она была бы виновата. Он знал, о чем она хочет теперь спросить. Может ли она остаться еще на несколько часов, пока не придет Персефона, которая, конечно же, уже знает, что произошло в баре, и спешит на помощь. Конечно, она могла остаться. Он сказал ей об этом долгим поцелуем, потому что ему требовалось получить немного нормального физического тепла. Без картин чужой жизни. Без чужой боли. Без страха перед будущим. Она тоже хотела этого и открылась ему. В его царстве время обычно тянулось медленно, но теперь ему казалось, что он провел наедине с ней всего несколько минут. Несколько восхитительных минут, в течение которых он просил у нее прощения за все, что ей довелось испытать, покрывая поцелуями все ее тело. Несколько мучительных минут, в течение которых она отвечала ему взаимностью, а ее язык и горячий рот раз за разом приводил его в исступление. Несколько минут, когда они действительно знали и любили друг друга. Он вряд ли смог бы отпустить ее, если бы она осталась хоть на секунду дольше. Но, проглотив его семя в последний раз, она молча встала, оделась и вышла из покоев, оставив его в смятении и замешательстве. В отличие от Орфея, она не оглянулась ни разу.