Солнечный свет

      Первое время Цзян Чэн пресекал любые слухи, просачивавшиеся в Пристань Лотоса, нещадно ругал слуг и безжалостно наказывал адептов, которым не везло оказаться застигнутыми за обсуждением бредней лодочников и торговцев.       По его разумению народ просто зажрался, устав от спокойной сытой жизни да от зимнего ничегонеделанья. Вот сейчас подтает земля, проснется в реках рыба, подтянутся к поверхности воды молодые листья лотоса, люди переключатся на работу и им станет некогда предаваться пустой болтовне.       А Вэй Усянь, конечно, хорош, больше двадцати лет уже ему шкуру трут за глаза!       Так вот, Цзян Чэн бесился, стегал Цзыдянем воздух в цуне от зазевавшихся сплетников и ждал начала сельскохозяйственных работ, как избавления от людской тупости, пока к нему не заглянул охотившийся с Ланями в предгорьях Цишаня Цзинь Лин.        — Он был один и, оценив обстановку, сразу же ушел.        — Кто? — переспросил, отвлекшись на глупую мысль о том, что Цзинь Лин растет подозрительно похожим на отца и в плечах уже стал шире самого Цзян Чэна.        — Ханьгуан-цзюнь.        — Один?        — Да! Вэй Усянь не пришел, дядя! Хотя там были его любимчики — Цзинъи этот и Лань Сычжуй. И вообще, не припомню я, чтобы он хоть раз охоту пропустил. Даже на самую мелкую-мелкую тварь.       Такого действительно не случалось. Вэй Усянь пользовался любым предлогом, предполагавшим возможность улизнуть за знаменитый охранный барьер Облачных Глубин, а уж если был шанс пересечься с Цзинь Лином, то и подавно.        — Нажрался, поди, и проспал, — мрачно проворчал Цзян Чэн, бессознательно нервическим жестом теребя кольцо отзывавшейся успокаивающими мягкими искрами, спавшей плети.        — Дядя, — произнес Цзинь Лин тоном, после которого имел привычку ляпнуть нечто, что непременно вызывало у Цзян Чэна бессонницу и изжогу. — А ты слышал…       Он не успел до конца осознать ситуацию, только мелькнула перед глазами ласкавшая душу фиолетовая вспышка, выбив у Цзинь Лина из рук чашку с чаем. К чести поганца важно сказать, что он даже не дрогнул, печально проследил посыпавшиеся на стол фарфоровые осколки и брезгливо покосился на распустившиеся на коленях мокрые чайные пятна; выражение лица сменил с удивленного на по-детски наглое с налетом мнимой усталости от бренного мира.         — Значит, слышал.         — И считаю, что это все чушь собачья, которую недостойно подбирать главе Ордена, — прошипел он, на всякий случай спрятав руку с Цзыдянем под стол.        — Я ничего не подбираю! Я специально в этот раз Фею не взял. Думал же, что раз Лани соизволят явиться, то и он припрется обязательно. К тому же они сами почти проболтались. По словам Сычжуя, он занят каким-то исследованием, от которого никак не сможет оторваться еще ближайшие полгода минимум. И я бы ему даже поверил, так убедительно плел, если бы он перед этим монологом не заткнул Цзинъи заклинанием молчания, когда тот пытался сказать что-то про внезапно настигшую его болезнь.        — Как ведут себя старейшины?        — Что?        — Старейшины, — с нажимом повторил Цзян Чэн. — Перестали собираться за твоей спиной?       После смерти Цзинь Гуанъяо Цзян Чэн быстро осознал, что ситуацию в Ланьлине нужно брать в свои руки, чтобы сохранить за племянником титул главы. А все последующие годы служить мальчишке крепким плечом, которого у самого Цзян Чэна в бытность обретения власти не было; Лань Сичэнь и Не Минцзюэ, сочувствовавшие его проблеме, но слишком занятые делами своих кланов, — не в счет. Возможно, Цзян Чэну тогда было даже чуточку легче, чем Цзинь Лину сейчас. Он должен был возвести новую крепость на пепелище, а не отвоевывать старые гарнизоны у алчных демонов.       — Дядя…       — Старейшины.       — Дя…       Цзыдянь снова взметнулась в воздух, рухнув у самого бедра Цзинь Лина, и затем по-змеиному медленно, волнами свернулась обратно, вернувшись Цзян Чэну в руку.       Он не будет обсуждать Вэй Усяня.       Не будет.       Не дождетесь.       Как же он, нахрен, достал уже!       Последней каплей, как бы это не было удивительно, — хотя совсем не удивительно! — стал Не Хуайсан, просочившийся в Пристань Лотоса вежливой обходительной заразой, невероятно действовавшей на нервы.       Это ж как его припекло, что он по летней жаре круги по Поднебесной нарезает, а?       Через Ланьлинь в Гусу, а оттуда вот, взмыленный, в Юньмэн прискакал.       Устроившись поудобней в хозяйском кресле, Цзян Чэн любовно наглаживал Саньду, стараясь поддерживать пристойное выражение лица, но и всем видом намекая, что и встречи не особо рад, и обсуждать то, что у Хуайсана едва ли на лбу не проступало (так громко он думал), не собирается; и вообще, не то вы время выбрали, глава Ордена Не. Не Хуайсан же не испытывал особых неудобств, выставил прислугу за двери, сам разлил чай, уютно уселся на месте почетного гостя, даже имел наглость сперва пригубить из чаши и только после, порывшись в рукаве, выложил на стол сложенный вдвое листок бумаги с бледно-голубым узором по краям. Место происхождения этой бумаги сомнений не оставляло.        — Цзян-сюн, — наглец призывно похлопал по столешнице. — Думаю, до тебя уже дошли подробности некоторой ситуации, поэтому я не считаю необходимым их озвучивать.       Цзян Чэн не обратил внимание на панибратство, слишком занятый подсчетом половиц, ведущих от дверей к ступеням его пьедестала. Насчитал уже сто сорок три. Это ни капли не помогало успокоить прибоем захлестывавшее его раздражение.       Если Не Хуайсан сам приперся что-то вынюхивать, то верно, что народ со своими сплетнями к правде очень близок.       За что Цзян Чэну эта жизнь? Что он сделал не так в прошлой, что переродился этому придурку бра… родствен… В общем, почему небеса ниспослали на его жизненный путь этого придурка!        — Это все чушь, глава Ордена Не, и я удивлен, что вы купились на россказни торгашей.        — Народ часто ошибается в деталях происшествия, но никогда — в его сути, господин Цзян. Я прибыл к вам прямиком из Облачных Глубин, где надеялся встретиться со старыми друзьями. Однако оба Нефрита внезапно удалились медитировать, удостоил меня вниманием лишь достопочтенный учитель Лань Цижэнь, а Вэй-сюн прислал с адептом вот это послание. Прочтите, — от легкого движения веера листок взмыл в воздух и на колени к Цзян Чэну приземлился уже в раскрытом положении.       Эту нарочито небрежную каллиграфию он узнал бы из десяти тысяч подобных.       «Не-сюн! О, ты и представить себе не можешь, как я рад тому, что ты удостоил чести этот бренный уголок скуки и нравоучений. Однако в силу обстоятельств, без сомнения известных тебе даже лучше, чем мне самому, я не смогу составить тебе компанию. Будучи лекарским предписанием заперт в четырех стенах, единственное, на что я могу надеяться, так это на скорое наступление поры пожинать плоды моего непростого ожидания. Надеюсь, ты не держишь на меня обиды. Я обещаю, что мы станем видеться чаще с приходом следующей весны, предвестницы новой жизни.»       От желания выругаться у него непроизвольно задергалась нижняя челюсть. Он ведь не верил до конца, а! Ну не верил же! В первые годы после осады Луаньцзан ему простые крестьяне столько Старейшин Илина натаскали, сколько адептов в Пристани Лотоса не было даже в лучшие ее годы при отце. Да сколько вообще баек до сих пор передавались из уст в уста о повелителе мертвецов Вэй Усяне?! И лучше бы любая из них оказалась правдивой вплоть до возлежания в постели с трупами, чем вот эта!        — Цзян-сюн, ты что делаешь?! — только и успел завопить Не Хуайсан, с фальшивой печалью проследив, как безупречного качества гусуланьская бумага клочьями опадает на пол.       Самым мерзким было то, что, пока Цзян Чэн скользил взглядом по изящным строкам, у него в голове звучал до тянущей боли в висках знакомый насмешливый голос. Он слышал насмешку через чернила.        — Все еще не верите, глава Ордена Цзян?       Цзян Чэн, не желая открывать рот, опасаясь с трудом сдерживаемого потока ругательств, хмуро покосился в его сторону, попутно обдумывая, а получится ли сдержать наступление адептов из Цинхэ, если он чисто случайно сейчас придушит этого хитрого, юркого, доставучего таракана? А если не получится, то во сколько встанут потери?        — Зачем ты вообще в это лезешь, Хуайсан? — спросил он устало и, что примечательно для самого себя, без единого недостойного слова.        — Мы давно знакомы, Цзян-сюн. И тебе известно, что меня привлекают красивые вещи и неординарные случаи. Этот случай, если он правдив, никак не вписать в рамки обыденности.        — Чего ты хочешь?       Чудовище плотоядное под маской беспомощного идиота.        — Чтобы вы навестили брата. От вас он прятаться не станет.       «Брата».       В то же мгновение Не Хуайсан поднялся из-за стола и, поклонившись, изящно слинял из Главного Зала до того, как Цзян Чэн схватился за плеть.       Лицо у него, наверное, стало такое… Не предвещавшее проныре ничего хорошего.       Не Хуайсан, оперативно собравшись, убрался из Пристани Лотоса в тот же день, не дождавшись и ужина. Зато из Нечистой Юдоли с особой регулярностью начали объявляться то гонцы с подарками, то птицы с посланиями. Цзян Чэн сперва принимал все с благодарностью, потом начал отсылать обратно с руганью.       Он с честью продержал осаду до первых признаков осени и держал бы дальше, если бы не вновь наведавшийся грустный Цзинь Лин.        — Его опять не было. И даже Ханьгуан-цзюня. И Лани с траурными мордами. Вдруг что-то случилось, а они молчат?        — Чепуха.       Цзян Чэн никому и никогда не сознается, но это неловкое, бездумно оброненное детское «что-то случилось» задело нечто в глубине его души. Нечто забытое и больное.       Ну во что?! Во что он опять вляпался, что даже Лани с их арсеналом техник, тайн и библиотечных знаний не в силах это исправить? Что еще осталось в этом мире, что с ним не случалось?       И нет, Цзян Чэн по-прежнему не собирался верить в эти абсурдные базарные слухи. Потому что это слишком даже для него, даже для Старейшины Илина.       Тем же вечером он написал Лань Сичэню.       А следующим утром, проводив Цзинь Лина в Ланьлинь, отправился в Гусу.       Самым выводившим из себя было то, что Лань Сичэнь его полувнезапному явлению не удивился. Гусу в целом и Облачные Глубины в частности всегда нагоняли на Цзян Чэна тоску, которая не имела ничего общего со стеной послушания или зверским комендантским часом. То было омерзительное чувство утраты чего-то светлого и важного, по-особенному безмятежного времени, когда единственной проблемой в его жизни были пьяные Вэй Усянь с Не Хуайсаном и план по надиранию задницы презренного Цзинь Цзысюаня.        — Глава Ордена Цзян, — после разоблачения Цзинь Гуанъяо улыбка у Лань Сичэня не изменилась, но прежнее ласковое выражение глаз исчезло, наверное, навсегда; без преувеличений, невосполнимая потеря для этого бренного мира. — Что привело вас в Облачные Глубины?       Вздохнув куда как более горестней и отчаянней, чем позволяла ситуация и его статус, Цзян Чэн поровнее сел за низким столиком.       Это правда? Скажи мне, что это неправда. Ты ведь точно в курсе всего. Скажи, пожалуйста, что все это чушь собачья. Лань Сичэнь, умоляю.       Но озвучил он далеко не то, что так усиленно рвалось с языка:        — Вы ведь знаете, Цзэу-цзюнь. Меня привели сюда идиоты, не дающие спокойно жить: мой племянник, пара ваших младших адептов и любопытство главы Ордена Не.        — Как бы я ни хотел, я не могу вам ничего сказать, глава Ордена Цзян. Я дал клятву. Но уверен, что он уже знает, что вы здесь. В последнее время мне кажется, что господин Вэй узнает обо всем, что происходит во всей Гусу, раньше меня самого.       Светская беседа не продлилась долго. Лань Сичэня в учебном зале ждали ученики, поэтому Цзян Чэн, быстро сообразивший, что неплохо было бы прикинуться уставшим с дороги, откланялся в предоставленные ему покои, предварительно удостоверившись, что сопровождавших его приближенных адептов разместят неподалеку с присущим Ланям аскетичным комфортом.       Терпение никогда не было его сильной стороной. Тупое ожидание Цзян Чэн всегда старался занять хоть какой-то полезной деятельностью — от работы над продуктовыми сметами до полировки меча по тридцатому кругу. И вот в тот момент, когда он уже был готов, наплевав на все приличия — о каких вообще приличиях можно размышлять, когда речь идет о Вэй Усяне, а?! — самостоятельно разыскать пристанище этих омерзительных дурней и закрыть для себя все вопросы, в дверь постучали. К собственному стыду, он вскочил с кровати и остолбенел, прислушавшись к заполошно заколотившемуся под самым горлом сердцу. Отмер, только когда стук повторился.        — Войдите, — прохрипел он, сам себя мысленно понося последними словами; нашел чего бояться, как пацан сопливый. — Входи уже! — рявкнул громче и бесцеремонней, все равно сомнений в личности посетителя у него почти не возникало.       В следующее мгновение он растерял не просто все слова, а даже все мысли. Не верил же. До последнего не верил. И даже в тот момент еще не поверил, потому что раздолбаю хватило бы мозгов и дурости напихать тряпья под одежды.       Сперва порог пересек живот, и только потом в комнату шагнул сам Вэй Усянь со своей нервически прикушенной улыбкой и пытливым искосым взглядом. Будто бы за прямой Цзян Чэн мог бы его ударить. Хотя, наверное, мог.        — Привет, — просто сказал Вэй Усянь.       Просто. Сказал. Вэй Усянь.       Будто они на рынке встретились!        — Это правда. Это что, реально, демон тебя раздери, правда?!        — Эм, ну да. И ты, конечно же, не поверишь, что технически это не моя вина…        — Конечно же нет!        — Но это так!        — И кто же тогда виноват? Лань Ванцзи?!        — Нет, то есть в какой-то мере да, но… Нет, изначально это больше из-за меня. И вообще, Лань Сичэню стоило раньше обратить внимание…        — Лань Сичэню?! Его ты зачем приплетаешь?!        — Я не приплетаю. Это просто смешно, что на его территории…        — Вэй Усянь!        — Не ори, — прозвучало убийственно устало. — Очень тебя прошу.       Они так и стояли в разных концах комнаты. Вэй Усянь не сдвинулся от входа ни на шаг, а Цзян Чэн замер в паре чжанов от кровати. Сперва хотелось рявкнуть, что у этого полудурка нет никакого права затыкать его, но не успел — пришло осознание, что Вэй Усянь вовсе не уткнулся взглядом в носки собственных сапог, изображая стыд, а самым натуральным образом сползал вдоль двери, оседая на пол.       Твою мать!..       Не смог зубов разжать даже, чтобы выругаться, едва успел поймать Вэй Усяня в тот самый момент, когда он начал опасно заваливаться на бок, и замер, как олень, застигнутый охотником в чаще леса.       И что ему делать? Что ему теперь вот с этим делать?       В нормальное время он бы отходил засранца парой пощечин, плеснул воды в морду и тот бы тут же очухался.       Но сейчас… Цзян Чэн заторможенно перевел взгляд с побледневшего лица на выступавший живот. Хотелось коснуться, вдруг ненастоящий. Пожалуйста, пусть будет ненастоящий. Ведь все сразу станет так просто.       Занесенная ладонь тряслась, как у пьяного до пелены перед глазами, и стоило ей опуститься на едва заметно вздымающееся от дыхания ханьфу, как что-то под ней шевельнулось, ткнув в самый центр.       Цзян Чэн подавился воздухом, извернувшись, пинком заставил створки разъехаться и заорал совершенно дурным голосом что-то про лекаря.       Первым после переполошившихся младших адептов в отведенные ему покои явился абсолютно не скрывавший своей недостойной спешки, вероятнее всего нарушивший правило, запрещавшее бег, Лань Ванцзи.       Облив Цзян Чэна ледяным взглядом, он степенно опустился на колени и, ловко подхватив уже приходившего в себя Вэй Усяня на руки, понес к постели. Вообще-то Цзян Чэн и сам хотел сделать нечто подобное, но побоялся лишний раз тормошить этого «невиноватого». Мало ли… Мало ли, что могло…       Шицзе, носившей Цзинь Лина, приставленные госпожой Цзинь няньки не позволяли даже подняться с постели лишний раз, а этому разрешают шариться по всем Облачным Глубинам как неприкаянному!       До спазмов в горле захотелось Улыбки Императора…        — Опять, — раздалось из-за спины, и Цзян Чэн молнией взметнулся на ноги, осознав, что так и сидел на пороге, провожая взглядом спину Лань Ванцзи.       В дверях, сложив руки на груди, обнаружился молодой мужчина, что примечательно без лобной ленты, но в лекарской мантии.        — Здравствуйте, глава Ордена Цзян, — учтиво поклонился он; Цзян Чэн машинально кивнул. — Выпейте воды, а лучше чаю. Вы бледны. Сяо Ци, налей господину Цзяну воды и мне заодно принеси. Ханьгуан-цзюнь?        — Он очнулся, — отстраненно ответил Лань Ванцзи, уступая место у постели лекарю.       Насколько мог видеть Цзян Чэн, Вэй Усянь лежал, закрыв лицо обеими руками. Сунутую юрким подмастерьем чашу он опрокинул в себя залпом. Лекарь, отвязав от столбика кровати тяжелый, расшитый облаками балдахин, уронил его вниз, тактично отгородившись от собравшихся в покоях. Однако их с Вэй Усянем разговор, несмотря на завесу, легко прослушивался.        — Я думал, что мы договорились, господин Вэй.        — Так и есть.        — М, я так и вижу. Что произошло?        — Ничего не произошло, Хэ Ян. Это из-за жары.        — Сяо Ци сказала, что вы не притронулись к завтраку. Вас снова тошнит?        — Нет, просто не хотел.        — Вот что произошло, господин Вэй. И не «из-за жары». Я ведь говорил, что в целях исключения подобных случаев вам нужно в определенные часы употреблять правильную пищу.        — Я помню.        — Правда? А то по вам и не заметно. Ребенок шевелится?       Цзян Чэна передернуло в непонятном чувстве, вроде и не отвращение, но что-то пограничное с липким ужасом.        — Да, с завидной регулярностью. И сейчас особенно.        — Ей неудобно, когда вы лежите на спине. Сядьте, — балдахин отодвинулся в сторону, явив лекаря. — Глава Ордена Цзян, как вы смотрите на обед? Вы уже успели поесть?        — Хэ Ян, не… — Вэй Усянь подавился словами.       Лекарь с удивительной, даже непозволительной бесцеремонностью набросил тому балдахин на голову, поднявшись с кровати.        — Ханьгуан-цзюнь распорядится на кухне, чтобы вам принесли обед. Верно, Ханьгуан-цзюнь? — судя по выражению лица Лань Ванцзи получавшийся расклад его устраивал не больше, чем самого Цзян Чэна и сверкавшего злобным взглядом из-за балдахина Вэй Усяня. — А вы, глава Ордена Цзян, окажете мне большую услугу и проследите, чтобы господин Вэй потрудился прожевать и желательно проглотить хоть что-нибудь.        — Хэ Ян, уймись уже.        — Я вас не слышу, господин Вэй, так же, как и вы меня. Не очень приятно, согласитесь? Помимо вас у меня есть пациенты, которым действительно нужна помощь из-за обстоятельств, от них не зависящих. А вы же попадаете в неприятности из-за глупостей вроде «лень вовремя поесть» или «лень вовремя поспать». Понимаете разницу?        — Если ты меня не слышишь, то с кем ты говоришь?        — Идемте, Ханьгуан-цзюнь. Глава Цзян, дождитесь слуг. Сяо Ци, бегом на кухню.        — Вэй Ин, — Лань Ванцзи тщетно попытался сопротивляться, когда не в меру наглый лекарь вцепился в его плечо, чтобы выволочь из комнаты.        — Не умирает. Всего-навсего голодный и перенервничал.       Подмастерье Сяо Ци с громким хлопком затворила за ними дверь.        — Это что сейчас было, черт возьми? — только и сумел вымолвить Цзян Чэн.       Вэй Усянь свел с ума всех Ланей. Занавес.        — Хэ Ян — самое страшное чудовище из всех, кто мне встречался. Он присматривает за мной.       После этого они долго молчали — каждый в своем углу: Вэй Усянь свернулся клубком на кровати, Цзян Чэн, чтобы этого не видеть, примостился за низким столиком у окна.       Когда служки принесли подносы с едой, тихо обрадовался тому, что Вэй Усянь сам пришел за стол и его не пришлось звать. Он почему-то упорно не решался посмотреть Цзян Чэну в лицо, с опущенной головой придвинул к себе миску с супом и несколько нехотя взялся за ложку.       Цзян Чэн еще несколько секунд буравил взглядом темноволосую макушку и сдался:        — А-Лин переживает. И Хуайсан мне всю душу вытрахал.        — Я был уверен, что он житья тебе не даст, — в голосе явственно проступила улыбка, и у Цзян Чэна что-то расслабилось под кадыком. — И я думал, что если не А-Юань, то Цзинъи точно умудрится все выболтать.        — Что ж, они на удивление ревностно оберегают твою тайну. Хотя в народе…        — Уже?        — Давно. И не говори, что не знал. Как ты даже под контролем Лань Ванцзи умудрился вляпаться в такое?       Вэй Усянь, отложив ложку, поднял на него открытый, сшибающе-спокойный взгляд на тонкой грани безразличия. У отца бывал такой же, когда он до опускавшихся рук уставал от работы и ссорился с мамой — взгляд крайне замученного человека. Цзян Чэн чуть машинально не сказал «ешь», но вовремя прикусил язык. Никто из них никуда не торопился.        — Случайно, — коротко выдохнул Вэй Усянь.       А потом глубоко вдохнул и рассказал.       Обо всем: о глупости, о неосторожных словах, о темном алтаре, о тенях и о десятках младенцев, родившихся благодаря этим теням; о том, что Лань Сичэнь все еще не знает, что ему делать с этим самообразовавшимся храмом; о том, что никто не знает, что случится с Вэй Усянем и этим ребенком, если предпринять какие-то меры до ее рождения.        — Ее? — переспросил Цзян Чэн. — Откуда ты можешь знать, что это она?        — Потому что со мной по-другому не может быть, — в этот раз улыбка у Вэй Усяня вышла ужасной, тревожной и больной.       И он рассказал о негласном правиле дарования ребенка тьмой, которое подтвердила каждая вторая из опрошенных женщин. Да, расследование они провели обширное и крайне деликатное. Девочка должна вернуться обратно, мальчика ничто не тронет. Так принято среди бедняков — оставлять силу и жертвовать красотой.        — Как она в принципе может родиться?        — С этим к Хэ Яну. Есть у него какие-то хирургические теории, я пока не хочу вникать.       Боюсь вникать. Вот что стояло за этими словами. Цзян Чэн со смутным восторгом осознал, что все еще мог его слышать.        — Теории? Только теории?        — Да, но мне ведь не привыкать быть первым в чем-то.       Ох как же хотелось повыбивать ему пару зубов из этой мерзкой ненастоящей улыбки приговоренного, до искрившей Цзыдяни хотелось.        — Ешь.        — А-Чэн…        — Ешь, пока есть чем жевать.        — Не говори Хуайсану. Он, может, и не будет трепать, но меня волнует репутация Лань Сичэня. У него эти тени под носом уже лет пять клубятся незамеченными, если не больше, и неизвестно, сколько бы это еще продолжалось, если бы не я.        — Я что, на идиота похож?! Ложку взял, кому сказано.        — Цзян Чэн.        — Да чего ты разболтался?!        — А вы корень лотоса уже замариновали? Страсть как хочется маринованного лотоса…       Следующим утром Облачные Глубины Цзян Чэн покидал с удивительно легким сердцем и в поразительно приподнятом настроении, несмотря на все свои далеко не приятные открытия.       Вэй Усянь не явился его проводить, но внезапно пришел Лань Ванцзи с оправданием:        — Он плохо спал. Из-за ребенка.        — Восемь утра. Он не встал бы и без ребенка, — хмуро ответил Цзян Чэн, мысленно настраиваясь на слова, которые нельзя было не сказать. — Береги его. Не знаю как, но угомони уже этого идиота, пока он опять дров не наломал.        — Не знаешь даже ты. Откуда же знать мне?       Цзян Чэн подавил смех сквозь ругательства и, церемониально поклонившись на прощание, шагнул на первую ступень лестницы, уводившей из обители траура по веселью.       У Лань Ванцзи чувство юмора прорезалось.       Этот мир сошел с ума.       Вэй Усянь свел этот мир с ума.

***

      Особое беспокойство захватило его, когда, переступив порог Главного Зала, ощутил, как захолодил ноздри сырой северный ветер; краем зрения заметил, как в лучах рассветного солнца блеснула невесомая льдистая пленка, схватившая декоративный пруд.       Минула осень. Они собрали урожай. Народ в работе уже начал судачить о том, что Ханьгуан-цзюнь вместе с Вэй Усянем покинули Поднебесную и отправились странствовать по миру.       И целый месяц из Облачных Глубин не было ни одного послания, ни одной жалостливой просьбы о бочонке маринованных кореньев или засахаренных лотосовых семян, хотя до этого они приходили весьма стабильно.       Зато Цзинь Лин активизировался, мол, Лани у него на охоте опять тихушничают с мордами печальней, чем у избитых щенков. Цзинь Лину Цзян Чэн через силу все рассказал как равному, как главе другого Ордена и строго-настрого запретил болтать перед Ланьскими детьми. Хотят таиться — пусть таятся. Что выглядело до глупости смешно на фоне того, что они по всей Гусу кормилиц начали собирать, даже оправдание там какое-то выдумали, мол, для высокостатусных приглашенных заклинательниц, решивших связать себя узами брака с адептами клана Лань.       Народ велся, Цзян Чэн скрипел зубами.       До вечера еле доработал и до глубокой ночи ходил вокруг стола, то берясь за кисть, то сминая неудачные письма.       По итогу, измаявшись, накарябал два коротких слова: «Что произошло?»       Лань Сичэнь поймет.       Два дня кулаки обгрызал в ожидании ответа. Почти такого же скупого.       «Все закончилось. Но не так удачно, как хотелось бы. Оба живы, но я не рискну обнадеживать главу Ордена Цзян, поскольку сами лекари опасаются давать какие-либо прогнозы. Я уведомлю вас сразу же, как только ситуация изменится.»        — И что это значит? — возмущенно вопросил Цзинь Лин, подняв глаза от идеальной Ланьской каллиграфии.        — Сиди и жди. Вот что это значит, — огрызнулся Цзян Чэн.       В жизни Цзян Чэна еще не было ни одной столь же длинной и беспокойной зимы. Он ловил каждый базарный слушок, где упоминали Старейшину Илина, но все они были либо старыми и замусоленными, либо совсем уж безумными.       Лань Сичэнь писал стабильно раз в две недели.       И если сперва это было опасливое «ситуация не ухудшается», плавно перетекшее в «обстоятельства значительно улучшаются», то последнее письмо вытряхнуло Цзян Чэна из-за стола.       «Ждем вас в Облачных Глубинах».       По-хорошему ему нужно было руководить подготовкой к Весеннему фестивалю, но… распоряжения он раздал довольно быстро, отправился в ночь и к утру уже пересек охранный барьер, минув привратного адепта.       Лань Сичэнь встретил его на пороге ханьши и понимающе даже не пригласил войти, а сразу повел узкими каменистыми тропками в глубь резиденции, попутно втолковывая весьма приземленные вещи, о которых Цзян Чэн почему-то раньше и думать не пытался.        — Ванцзи сейчас помогает дяде на занятиях, никто не потревожит вас в ближайшие пару часов, — предупредил Лань Сичэнь, остановившись в паре шагов от ступенек крыльца.       У Цзян Чэна в ушах гулко забилось сердце. Вообще-то все его чаяния вполне удовлетворяло то, что Вэй Усянь не помер. Узнав это, он мог бы и прижать задницу. Какого хрена он притащился в Гусу?       То ли к счастью, то ли к сожалению, опозориться, вцепившись Лань Сичэню в занесенную для короткого предупредительного стука руку, не успел.        — Господин Вэй?        — Цзэу-цзюнь, можете не шептать, — раздался голос из-за ширмы, а потом показался и сам Вэй Усянь.       Еще более лохматый, чем обычно, сомнительно выбритый и в одних нижних одеждах, да и те были запахнуты на честном слове.       Он прижимал к голой груди какой-то сверток.       Ребенок, Цзян Чэн. Это ребенок.       Твою мать…        — О!.. — замер с вмиг отупевшим лицом, неловким судорожным движением свободной руки попытался поправить сползающую с плеча рубаху.        — Я оставлю вас. Попрошу, чтобы подали чай, — Лань Сичэнь с присущим тактом и вежливостью склонил голову, отступив к выходу. — А госпожа Энь?..        — Я отпустил ее, — механически ответил Вэй Усянь. — Решил, что сегодня мы и сами спра-а… Цзэу-цзюнь, о таких вещах предупреждают заранее! — за Лань Сичэнем захлопнулась дверь, а сверток в руках Вэй Усяня задергался, издав задушенный скулящий звук. — Не вздумай орать. Ничего не случилось, — мгновенно сбавив тон, он подхватил сверток обеими руками и легонько покачал. — Ты иди за стол. Мне с ней нужно закончить. Это недолго.       И, честно говоря, Цзян Чэн толком и не понял, какие из последних фраз Вэй Усянь адресовал ему, а какие… Ребенку?..       Пара мальчишек в белых одеждах, еще не достигших возраста меча, принесли чай и расставили на столе чашки вместе с несколькими мисками разных закусок, в числе которых Цзян Чэн приметил и засахаренные семена лотоса. Он сидел, где было сказано — за столом, чинно сложив рядом с собой меховую зимнюю мантию и расслабив ворот плотного дорожного ханьфу. В цзинши было жарко натоплено, что аж хотелось нараспашку открыть окно. Возможно, это лихорадило самого Цзян Чэна.       Вэй Усянь за ширмой не иначе, как потерялся, хотя оттуда нет-нет да и раздавались нечленораздельные плачущие звуки, перемежаемые таким же нечленораздельным шепотом.       Он высунулся из своего укрытия, когда терпение Цзян Чэна чуть ли не начало сверкать вокруг него пурпурными всполохами.        — Пытался уговорить ее заснуть, — оправдался он тоном, подозрительно близким к извинявшемуся. — Не получилось.       Вэй Усянь, удерживая все тот же сверток (ребенка!), осторожно опустился за стол рядом с Цзян Чэном. И тот наконец разглядел младенца. Обычный ребенок. Непонятно, что он собирался увидеть, но со смутным ощущением стыда осознал, что разглядывал розовощекое личико, задержав дыхание. А потом ребенок открыл глаза, встретившись с ним взглядом, и у него спазматически сжалось горло.        — Она смотрит, как Лань Ванцзи, — не успел прикусить язык.       Вэй Усянь расхохотался.        — О небо! Все так говорят, — произнес он сквозь затихающий смех. — А Лань Чжань почему-то уперся и не желает признавать очевидное.        — Да тут признавать нечего! У них даже глаза одного цвета, — отмахнулся Цзян Чэн и затих, переваривая кое-что внезапное.       Когда это снова стало легко? Сидеть рядом? Просто говорить?        — А ты попробуй с ним поспорь, — усмехнулся Вэй Усянь и прицельно утащил с блюдца семечко лотоса.       Цзян Чэн хмуро проследил истончавшее запястье, пристально оглядел фигуру целиком, зацепившись сознанием за сузившиеся плечи и четче проступившие линии скул и челюсти. Вообще-то нижние одежды были завязаны на нем довольно плотно, насколько позволяли тесемки, но ворот все равно сползал то вниз, то в сторону, оголяя заострившиеся ключицы.       Вэй Усянь его осмотр расценил по-своему и совершенно не в желаемую Цзян Чэном сторону.        — Хочешь подержать?       Не дав Цзян Чэну и шанса на то, чтобы опровергнуть вопрос, который и без того прозвучал со слишком утвердительными интонациями, он просто положил ребенка ему в руки, которые тот машинально выставил предплечьями вверх. Чуть меньше двадцати лет назад шицзе ему так передавала новорожденного А Лина. Но А Лин в руках ощущался довольно внушительно, а сейчас он почти и не чувствовал ребенка на руке, она весила едва ли больше Саньду в ножнах.        — Цзя-ян Чэ-эн, вернись на эту бренную землю. Я боюсь, что ты сейчас хлопнешься в обморок.        — Не дождешься, — огрызнулся вяло, ребенок в руках шевельнулся, выпростав из пеленки крохотный кулачок. — Надеюсь, что у нее уже есть имя…        — Конечно есть. Лань Инлин. В быту — Юнхэ. И прежде чем ты что-то скажешь, — а Цзян Чэн, только услышав, захотел сказать многое. — Инлин — идея Лань Чжаня. Целиком и полностью.        — Не слишком ли пафосно для Ланей?        — Можешь не верить, но я, когда услышал, то же самое сказал, но к тому моменту он ее так уже почти месяц звал, поэтому… в принципе, ей, наверное, подойдет.        — Лань?        — Ну, не Вэй же. Мне хочется верить, что так безопасней.       Цзян Чэн пожал плечами, признав некоторую обоснованность суждений. Если ее примут в клан, то так, возможно, действительно будет безопасней. Лань Инлин, видимо вдоволь насмотревшись на нового человека и потеряв к нему интерес, принялась с недовольными сопениями извиваться у него в руках особенно активно. Он уже хотел было вернуть ее обратно, но заметивший потуги ребенка Вэй Усянь протянул руку, опустив ей на грудь атласную ленту, которой обычно подвязывал волосы, совершив этим какое-то поистине магическое действие; девчонка тут же вцепилась в нее обеими руками.        — Надо же, сработало, — рассмеялся тот, облокотившись о стол и подперев рукой щеку.       Рукав одежд свалился почти до плеча, позволив Цзян Чэну тщательно рассмотреть выступавшие узловатые сухожилия и кости.       С их прошлой встречи Вэй Усянь чудовищно похудел, и дело было вовсе не в исчезнувшем животе, сейчас он выглядел едва ли лучше, чем в прошлой жизни на Луаньцзан, когда его заживо сжирала темная ци. Если не хуже... Хотя хуже, по обоснованному мнению Цзян Чэна, было некуда.        — Ты у меня лотосы клянчишь, потому что тебя здесь вообще не кормят? Я девчонку в руках не чувствую!        — Эй, вообще-то она немного набрала в последнее время, — Вэй Усянь, отследивший траекторию его взгляда, мгновенно спрятал руки под стол. — Последнее, на что я мог бы пожаловаться — это аппетит. Я ем за шестерых. Только пока это почему-то особо не помогает ни мне, ни ей.        — Ну еще бы на гусуланьской траве вам тут что-то помогло, — в животе заворочалось противное чувство досады и желание прочитать парочке Нефритов лекцию о том, что аскетичность местами прилично вредит.        — А-Чэн, я тебе сейчас открою тайну, но ты никому не говори, ладно? — Цзян Чэн знал этот шкодливый взгляд и даже радовался ему, но одновременно с этим ненавидел и очень хотел его стереть. — Не секрет, что Ланям нужно откуда-то браться и в Облачных Глубинах есть женщины.        — Представь себе, я в курсе.        — Ты думаешь, что таких рослых мужиков, подобных Нефритам, реально вырастить на траве?       И здесь мысль у Цзян Чэна споткнулась, в словах Вэй Усяня проклевывалось вполне себе здравое зерно.        — На что ты намекаешь…        — Четыре с половиной тысячи правил в большинстве своем, кроме приблизительно пятисот категоричных, очень гибки и к каждому может быть по три исключения. Не смотри на меня так. Я тут год подыхал со скуки. У меня была просто чертова прорва времени, чтобы разложить все по полочкам. Основное Ланьское правило о строгом вегетарианстве очень выборочно применяется к женщинам в положении и после него. Исключительно по желанию и по большей части даже рекомендуется от него отступить. То же самое с детьми до инициации. До первой лобной ленты, проще говоря.       Мысль у Цзян Чэна внезапно споткнулась во второй раз. Вэй Усянь осторожно подталкивал его к какому-то неочевидному заключению. Когда он выскочил к нему и Лань Сичэню из-за ширмы, то его одежды были распахнуты, а младенец прижат к груди.       Как он там сказал?       «Не помогает ни мне, ни ей».       А она здесь при чем? Если только не…       Да нет, бред! Они же искали кормилиц! Искали же…       У Цзян Чэна отнялся язык. Вэй Усянь расцвел в улыбке.       Вэй Усянь понял, что он догадался.        — Это, кстати, больно. Никогда не задумывался, но правда временами жутко больно, — доверительно сообщил он Цзян Чэну, у которого натурально склеились челюсти, и некоторое время он мог только возмущенно смотреть в упор на несколько смущенного Вэй Усяня.        — Да как это вообще возможно?!        — Не ори, — он снова протянул худую руку, возвращая на место ленту, которую разволновавшаяся Инлин сбросила на пол. — Как-то вот так получилось… Вариантов особенно не было. Либо срабатывал этот, либо она бы умерла от голода.        — Лань Сичэнь же искал кормилиц…        — И привел целую толпу, но Лин-Лин его старания как-то не впечатлили. Она отказалась от каждой.        — Не может ребенок так себя повести, — уперся Цзян Чэн. — Когда шицзе, — подавился словами; Вэй Усянь тут же уткнулся взглядом в колени, а только ведь обрадовался, что стало легко; вздохнул и продолжил, в конце концов, если он хочет, чтобы что-то изменилось, то нужно было стать сильнее этого; а он хочет, иначе бы не сидел сейчас в доме Лань Ванцзи с его ребенком на руках. — А-Лин принял кормилицу.        — А-Лин, к счастью, был обычным младенцем. Здесь же… Я даже не представляю, чего мне ждать от завтрашнего дня.        — К черту, ты хочешь сказать, что ты можешь…        — Типа того, но ей не хватает, как ты уже заметил. Должно стать проще, когда она сможет есть что-нибудь еще.        — И когда же?        — Сестрица Энь думает, что к середине весны можно будет попытаться.        — Это еще кто?        — Скажем так, мне было довольно паршиво, — «я чуть не сдох» перевел про себя Цзян Чэн. — И первые дни своей жизни Лин-Лин провела в основном на лекарских отварах и рисовой воде. Энь Юй — одна из тех найденных кормилиц, и именно она предположила, что, может быть, не стоит разделять нас, мучая тем самым обоих. Я плохо помню то время, как и в принципе первый месяц, но Лань Чжань говорит, что я постоянно просил вернуть ее мне. Ну и, как ты можешь видеть, это сработало. Правда, с оговорками. Я не могу отойти от нее даже на полчжана. Кстати, ты удивительным образом вошел в неполный десяток людей, на чьих руках она не устраивает истерику.       С этими словами Вэй Усянь максимально медленно и бесшумно поднялся из-за стола и попытался сделать пару шагов назад.       В первое мгновение Инлин на руках у Цзян Чэна продолжала расслабленно теребить ленту, но вдруг замерла, нахмурившись и попытавшись выпутаться из пеленок, распахнула пока беззубый рот с вполне однозначной целью. На что Вэй Усянь среагировал буквально за секунду до катастрофы, метнувшись обратно и выхватив ее из рук Цзян Чэна.        — Не смей. Я пошутил, — с обреченным вздохом пробормотал он, укачивая ее на плече.       Цзян Чэн задумчиво уставился на то, как она присосалась Вэй Усяню к шее. А-Лин в младенчестве постоянно кусал его за пальцы и пытался обслюнявить кулак.        — К слову, о людях, — он наконец-то вспомнил о просьбе Лань Сичэня. — Сколько ей уже? Ты кое-что всем задолжал [1].       Взгляд у Вэй Усяня тут же потяжелел.        — Цзэу-цзюнь.        — Носится с тобой и Лань Ванцзи, как курица с цыплятами, а тебе хватает наглости морду воротить.        — Я не хочу этого, — в расслабленном до этого голосе прозвенел металл.        — Твое желание здесь роли не играет. Если ты действительно хочешь для девчонки более-менее спокойной жизни, то прятать ее — самая дерьмовая идея из всех. Все, что скрыто от людей, вызывает у них страх, а страх — жестокость. Тебе ли вот не знать, а?        — С праздником первого месяца все равно уже опоздали. Да и в тот момент я на ногах без опоры не стоял.        — Как это случилось? — пусть Цзян Чэн и не очень хотел знать, но вопрос зудел в горле, мешая сосредоточиться.       Ну и не только Вэй Усянь умел запутывать собеседника, перескакивая с темы на тему.        — Без лекарей. Тени.        — И поэтому ты месяц провалялся? — вообще-то краткие факты ему по пути изложил сам Лань Сичэнь.        — Можно и так сказать. Я не очень соображал тогда и, наверное, пытался защититься единственным способом, который знаю. Призвал слишком много тьмы. За это впоследствии и расплатился. Но зато на практике разобрался, почему в прошлой жизни добился столь выдающихся результатов на Пути Тьмы, которые до сих пор никто не смог ни повторить, ни превзойти. Тогда ничто не мешало энергии Инь свободно циркулировать по духовным каналам, а в этом теле все же есть слабенькое, но вполне рабочее Золотое Ядро. Отходняк получился долгим.        — В конце весны будет неплохо, — последнее, что Цзян Чэн хотел обсуждать, это темы, в которых фигурировали слова «Золотое Ядро» и «иньская ци». К этому он еще не готов и никогда не будет готов, что бы там Вэй Усянь себе ни напридумывал и как бы ни считал себя тогда правым. Будь родители живы, подобную плату за долг перед кланом они бы не приняли никогда.        — Я еще ни на что не согласился.        — А я тебя и не спрашиваю. Лань Сичэнь попросил вдолбить тебе в башку, что это единственное правильное решение, которое только возможно. Показать девчонку всей этой жадной до сплетен толпе. Показать, что она ничем не отличается от прочих детей. Разрушить их жажду знаний и тем самым заставить забыть. Ты что отупел-то так, что я тебе тут элементарные вещи разжевываю?        — Что помешает им придумать, что ребенок, которого они увидели, подставной? — и после этого он считает позволительным тыкать Цзян Чэна в его упрямство.        — То, что девчонка будет на виду, потому что ты хочешь, чтобы ее приняли в клан. Ты, может, запамятовал, но твой Лань Ванцзи пусть и младший сын, но относится ни к третьей и ни ко второй крови, он из наследной ветви.        — Мне бы твою наивность…        — А я от твоей узколобости, пожалуй, откажусь. Только представь, десятки глав кланов от мала до велика припрутся с дарами к Старейшине Илина. Дай договорить! А они припрутся, потому что, во-первых, от приглашения Цзэу-цзюня не отказываются; во-вторых, я, Цзинь Лин и Не Хуайсан точно прибудем; в третьих, любопытство. И никто не посмеет устроить здесь громкого скандала, потому что это, мать их, Облачные Глубины. Святая святых. Ты везде останешься в выигрыше. Чего ты, черт подери, боишься?        — В конце весны?        — Ты можешь выбрать время сам.        — Цзэу-цзюнь знал, кого подослать.       Цзян Чэн совершенно не чувствовал себя подосланным. Его захлестывали чувства из прошлого, когда он также из последних сил втолковывал этому упертому ослу о том, как вернее поступить, а тот и не думал даже попытаться его услышать; поэтому последнее, чего хотел Цзян Чэн — снова позволить ему наошибаться так, что за сотню жизней не расхлебаешь.        — Я сперва поговорю с Лань Чжанем, — в кои-то веки сдался здравому смыслу Вэй Усянь.        — Нет нужды. Это его инициатива. Просто он лучше тебя понимает, что ты не станешь слушать ни его, ни Сичэня.        — Западня, — расхохотался он.       Инлин заинтересованно хлопнула его раскрытой ладошкой по лицу.        — Даже ребенок понимает больше твоего, — хмыкнул Цзян Чэн.        — Пусть будет конец весны, — кивнул Вэй Усянь, убирая детскую руку от своего лица, но девчонка, не особо теряя время, тут же вцепилась обеими ему в волосы.        — Отлично, я подарю ей щенка.        — Цзян Чэн.        — И учить ее плавать ты будешь в Пристани Лотоса. Видел я, как твой Лань Ванцзи плавает — технично, но без души. Отвратно.        — Да уж понятно, что не в холодном источнике. И никаких собак. Они правилами запрещены.        — Правила поддаются редакции, я договорюсь. К тому же ты сам сказал, что они гибкие и к каждому по три исключения. А этот ребенок и есть самое главное исключение.        — Цзян Чэн!       Несмотря на абсолютно неподдающиеся трезвому рассудку обстоятельства, это была самая спокойная, приятная и такая нужная и знакомая Цзян Чэну перепалка за много лет.       Он уже давно привык к тому, что Вэй Усянь был живым воплощением странности на земле Поднебесной. Но в противовес ему Лань Инлин смотрелась довольно обычно. И Цзян Чэну иррационально хотелось, чтобы ее жизнь сложилась иначе, чем у всех представителей его поколения или даже поколения Цзинь Лина.       И щенка он все-таки подарит.       И плевать ему и на правила, и на мнение Вэй Усяня.       Особенно после того, как он только что поднялся на ноги со словами, что ему нужно «покормить Лин-Лин», которая, видите ли, слишком активно лезет к нему за воротник.       Мог бы и не озвучивать. Цзян Чэн все еще не смирился с фактом этого «кормления».       Хотя…       Спасибо, что не при нем.