Тьма и вода
2 ноября 2020 г., 18:29
Кое-что Лин-Лин знала всегда: все проблемы в ее жизни от воды. Ну и от иньской ци, которая жила с ней неизбежным злом, как и с папой. Только вот он никогда на это не жаловался. И Лин-Лин тоже не рисковала.
Впервые это вскрылось, когда ей едва исполнилось два года. Ходила байка, что в четырех стенах Вэй Усянь начинал сходить с ума и ни к чему хорошему это не приводило. Что ж, тогда он без придури продержался долго. А когда сломался, разругался с отцом по поводу принятых в ордене Гусу Лань принципов воспитания и, прихватив Инлин с собой, без предупреждения сбежал к младшему дяде в Юньмэн.
Дядя им тогда, скорее всего, не обрадовался. Но за годы общения Инлин так и не научилась различать, когда он злился всерьез, а когда показушничал. Имелись подозрения, что папа тоже не был особо в курсе, хотя он, поди, и не заморачивался.
— Со двора не гонит — уже хорошо, — говорил он, но в сторону все же опасливо поглядывал.
Так вот. Ей было два. И она ничего не помнила. И даже папа не воспринял этот случай всерьез. А ведь все было яснее ясного. Но люди всегда слишком слепы и безучастны к намекам судьбы.
***
Буря пришла с востока. Она всегда приходила летом. Громила прибрежные деревни и редко добиралась до центра, до самих Облачных Глубин, но, видимо, тот год был особенным: морские духи получили мало подношений, да и ветер принес демонов с востока. Молнии освещали небо от восхода до заката, которые едва ли представлялось возможным различить. Лин-Лин в тишине цзинши пугливо жалась к папиной груди и до стучащих зубов боялась глаза открыть: по углам клубилась тьма, да и сырая холодная инь заползала в уши, в ноздри, в глаза, даже зажмуренные, сквозь ресницы. Пройдет еще много времени, прежде чем она научится жить с ней так, как папа, просто игнорировать и лишь изредка подзывать к себе, как нелюбимую, но превосходно вышколенную псину. — Эй, это просто гром, — папа смеялся, но это вообще не показатель чего-либо. Он всегда смеется. — Когда вернется отец? Почему ты не пошел с ним? Она переживала. Тьма тогда казалась ей огромным безжалостным чудищем, а лившаяся с неба вода — смертоносным потопом, который вот-вот все смоет. И страшно было осознавать, что отец, старший дядя, А-Юань и даже противный Цзинъи сейчас где-то там пытаются усмирить стихию, чтобы сохранить простым людям жизнь. — Пошел бы я с ним, и с кем бы ты так сидела, а? Скоро вернется.***
Скоро наступило глубоко за полночь. Пригревшийся от чуть ли не намертво приставшей к нему Лин-Лин, задремавший Вэй Ин резко вскинулся на облизавший босые ступни сквозняк. — Твою мать, — прошипел он, ссадив проснувшуюся девчонку с коленей на циновку. Лань Чжаня хватило ровно на три шага от порога, прежде чем колени его подвели. Тяжелые, набухшие от воды одежды потянули вниз, и он подчинился. Промедли Вэй Ин еще секунду, и тот бы повалился ничком на бок. Что ж там за буря и демоны такие? Откуда в них столько сил? И как его такого отпустили добираться до цзинши самостоятельно? Что вообще произошло? В голове рождались тысячи и тысячи вопросов, но… все это потом. — Эй, — Вэй Ин осторожно тряхнул его за ворот. — Эй-эй-эй, подожди, не засыпай. Лучше помоги мне, давай. Ну же, Лань Чжань. — Папа? — Расправь постель и принеси мне сухие простыни, — кинул он через плечо. — Отец, он… — Цел и невредим, просто устал, — правда же? — Лань Чжань… — Не ранен, — сказал он так, что Вэй Ин скорее прочел по губам, чем услышал, а затем, перехватив его руку, прижал к своей шее, точно к энергетическому меридиану. Сила под пальцами Вэй Ина едва отзывалась, очень наглядно подтверждая его слова об усталости. Это была не просто усталость, это было глубочайшее истощение, словно его, как сосуд, до дна вычерпали. — Все равно не засыпай, — расправляться с разбухшими от влаги узлами было не так-то просто, но Вэй Ин славился упорством. — Сичэнь в порядке? Учитель? Никто не пострадал? Ла-ань Чжа-ань, на меня смотри… Не то чтобы он ждал от него ответов, скорее пытался не дать вырубиться окончательно. Аккуратно подхватив одной рукой подбородок, вынудил его приподнять голову, пока второй рукой заученным жестом вытащил заколку и, пятерной подхватив тяжелую копну от затылка, круговыми движениям жгутом уложил волосы себе на руку, отжимая от лишней воды. По-прежнему настороженная Лин-Лин объявилась с простынями ровно в тот момент, когда он уже хотел ее позвать. — Иди к себе и ложись спать, — напутствовал Вэй Ин, набросив сухую ткань на непривычно холодные плечи, укутывая Лань Чжаня почти как ребенка. — Я подойду, как только разберусь тут. — Отец… — Лин-Лин замялась, зябко обнимая себя за худые бока. Вэй Ин тоже чувствовал, что Лань Чжань притащил с собой часть этой иньской бури, которой и без того было разлито в воздухе по самые уши. — Да не бойся ты, а, — усмехнулся он, свободной рукой ухватил девчонку за воротник и, резко притянув к себе так, что та чуть не упала, коротко поцеловал в лоб. — В кровать. Быстро. И что ты валишься на меня? Кому было сказано работать над балансом? — Па… — К себе. Судьба оказалась к Вэй Ину слишком жестока, перевернув все его желания с ног на голову. Он хотел, чтобы Лин-Лин была похожа на Лань Чжаня, разве что была чуть более открытой и уверенной. Получил же гремучую смесь Лань Чжаневых упрямства и дотошности вместе с собственным отсутствием границ и преград, когда дело касалось достижения цели. Одни Небеса знают, сколько раз Вэй Ин мысленно благодарил Цзян Фэньмяня за то, что тот нашел в себе силы не притопить мелкого Вэй Ина где-нибудь под Пристанью Лотоса, потому что его самого мысль притопить девчонку где-нибудь в холодном источнике иногда посещала. Особенно часто по утрам. — Вставай, Лань-гэгэ. Еще чуть-чуть. Башку откручу тому идиоту, который отправил тебя добираться сюда в одиночку. С трудом и твердой уверенностью, что утром поясница скажет ему много приятных вещей, Вэй Ину удалось уложить Лань Чжаня в постель. Откинув сырые волосы за бортик кровати и плотно подоткнув одеяло, он привычно присел у кровати. Сейчас нужно было пересилить желание забраться к нему под бок, собрать все мокрые тряпки, растащившиеся по цзинши, проверить Лин-Лин, и только потом… Щеки неожиданно коснулась прохладная ладонь. Отлично, уже чуть не вырубился, заботливый папаша. — Я сейчас приду, — пробормотал он, мимолетно прижавшись губами к холодным пальцам, и тут же панически подскочил на месте, крепко вцепившись в запястье ласкавшей руки; на языке отчетливо проступил металлический привкус. — Ох, боги, Лань Чжань!.. Кончики пальцев у того были стесаны чуть ли не до кости. Проклятые струны гуциня. Слепо нашарив подле себя немногим ранее стащенную с Лань Чжаня насквозь мокрую нательную рубаху, он принялся стирать со светлой кожи бурые разводы подсохшей крови. Управившись с обеими руками, мысленно поставил пометку ко всему прочему вскипятить ромашкового отвара для обработки ранок. Вэй Ин едва успел встать, как его ухватили за ткань штанов на бедре. — Подожди пару минут, я уберу беспорядок, проверю Инлин и приду. Спи. Развесив сушиться простыни и одежды по всем ширмам и подлокотникам, Вэй Ин, подбросив в очаг дров и поставив закипать котелок с ромашковыми соцветиями, наконец заглянул к девчонке. Как и ожидалось, наткнувшись на внимательный взгляд янтарных глаз, а никак не на спящего ребенка. — Что не спим? Подъем-то уже скоро… — Отец? — Спит. И будет спать как минимум до завтрашнего вечера. Я уже сказал, что с ним все в порядке. Это просто усталость. — Все закончилось? — Да. — Но Тени, они же не ушли, пап… — Нет никаких Теней, — твердо произнес он, опустившись на колени у изголовья. — Они ушли. В эти моменты Вэй Ин всегда ощущал себя последним негодяем, но почему-то казалось, что если внушить ей, что нет этой Тьмы, нет этой вечной серой тени в уголке глаза, то, может быть, она поверит и действительно перестанет все это замечать. — Правда? — Я так думаю, — ну почти и не соврал. — Засыпай. Выпутав из волос ленту, он привычным жестом намотал ее Лин-Лин на запястье, вложив концы в изящную тонкую ладонь. Этот способ успокаивал ее с младенчества и до сих пор успешно работал: не прошло и нескольких минут, как она размеренно засопела. По пути к их с Лань Чжанем постели снял с очага отвар. Подумал, что толковый лекарь из него никогда б не вышел: и что вот ему делать с этим кипятком? Обварить Лань Чжаню пальцы? Или его можно разбавить проточной водой? Помявшись пару мгновений, устроил котелок на деревянной подставке, решив, что утром со всем разберется. И только скользнув под одеяло к успевшему разогреться не хуже печки Лань Чжаню, Вэй Ин наконец почувствовал, что тоже ужасно вымотался ожиданием и беспокойством. — Только попробуй мне заболеть, — пробормотал он ему в шею, мимолетно погладив высокий теплый лоб и щеку. Сон утянул его на дно стремительно, стоило только прикрыть ресницы. Хотя, как показалось не успевшему даже расслабиться разуму, в следующее мгновение он и проснулся из-за шумно вскинувшегося под ним Лань Чжаня. — Я здесь, — зашептал он судорожно, крепче обнимая того за плечи. — Я рядом, Лань Чжань. У Вэй Ина было множество кошмаров. Просто на любой вкус, цвет и выбор: Вэни, Шицзе, Безночный город, тропа Цюнци, Луаньцзан, Пристань Лотоса, даже рождение Лин-Лин и те другие Тени, — у Лань Чжаня же был только один. Самый страшный и не отпускавший его уже больше двадцати лет. Момент, когда он впервые не смог спасти, когда Вэй Ин разжимает пальцы, отталкивает его руку и просто падает в пропасть. Он редко приходил к нему, но сейчас, после нескольких бессонных ночей, на пределе измотанности и из-за витавшей в воздухе инь, было не удивительно, что кровавые скалы привиделись ему вновь. — Все давно закончилось, Лань-эр-гэгэ. Посмотри на меня, ну же, — Вэй Ин ласково гладил пальцами напряженную скулу, прижавшись всем собой к рвано вздымавшейся горячей груди. — Ла-ань Чжань. — Инлин, — выдохнул тот, так и не открыв глаз. — Что? — Вэй Ин замер. — Что Инлин? Она в порядке. Я был у нее, — он покосился на видневшийся в окне кусок едва-едва посветлевшего неба, — чуть больше часа назад. Она спала. — Нет, другая… Взрослая. Она стояла в воде, в центре бури. Она просила… Я… Я не запомнил. — Это просто сон. И тебе нужно поспать еще. Инлин здесь, с нами, в безопасности. И пока еще совсем не взрослая. Хочешь проверить? — Правда? — Лань Чжань наконец рискнул приоткрыть глаза, робко посмотрев на него из-под ресниц. — А какой смысл мне тебя обманывать? Я устал, Лань Чжань, — прошептал он, коротко прижавшись губами к его подбородку. — Ты тоже устал. Давай еще поспим. Чуть ли не судорогой сведенные каменные мышцы постепенно расслабились под его ладонью, горячие руки крепко обхватили вдоль талии, подтаскивая ближе к себе. — Ты здесь, — пробормотал он, откинувшись на спину. — Да куда я от тебя денусь, — одобрительно фыркнул Вэй Ин, устроив голову у него на плече и бесцеремонно закинув ногу на чужое бедро. Следующего, кто попробует прервать их сон, он убьет самолично. В проваливающемся в мягкую теплую темноту сознании мелькнула мысль, что надо было повесить на дверь запирающий изнутри талисман. Хэ Ян ведь обязательно явится, чтобы все испортить…***
Почему Вэй Ин сбежал?
Энь Юй предупреждала, что с годами легче не станет. Ладно, с этим Вэй Ин готов был смириться, ведь, в конце концов, легко он никогда и не жил. Но никто не сказал ему, что станет только труднее, и страшнее, и внезапно обидней… С Лань Чжанем они ссорились уже месяц. С переменным успехом тема будущего Инлин поднималась день через день, но ни к какому обоюдно устраивающему решению прийти не получалось. Обычно все заканчивалось тем, что либо Лань Чжань изображал немого до утра, либо обозленный Вэй Ин на полночи сбегал из цзинши. Лани не очень-то разбирались в нормальных человеческих отношениях, и теперь Вэй Ин, основательно окунувшись в кухню их быта, прекрасно понимал, откуда у проблемы ноги росли. Детей рано забирали из семей номинально на обучение, фактически в заточение, оставляя возможность редких встреч на праздники, как язвительно прошипел Вэй Ин, и в определенные дни лунных месяцев, как поправил его Лань Чжань. — Ты издеваешься надо мной, Лань Чжань? — диалог шел по кругу в несчетный раз. — Вспомни себя, черт возьми. Мальчика этого вспомни, который просиживал часы в снегу перед закрытыми дверьми ради встречи с матерью. Мальчика, который никогда не видел отца. Этого ты хочешь для своего ребенка? Чтобы она считала дни до возможности пару часов посидеть за столом напротив тебя, да? — Так вырос А-Юань, и ты преувеличиваешь ограничения. Никто не запретит тебе навещать ее чаще. — Чаще… — эхом повторил Вэй Ин, спрятав истеричный смешок за тяжелым вздохом. — Чаще, Лань Чжань? Она засыпает только у меня на руках! И что это сейчас было за «тебе»? И это была только одна из проблем, возможно, не самая главная. Девчонка в принципе отказывалась как-либо взаимодействовать с миром, если Вэй Ин пропадал из поля ее зрения дольше, чем на несколько часов. Поэтому он просто не мог представить, как это будет, если ее заберут хотя бы на несколько дней. И так чувствовал себя паршивей некуда, когда она после его непродолжительной отлучки висла на подоле одежд, захлебываясь слезами. — Ты позволяешь ей много лишнего, — вздыхал Лань Чжань. — Да? А тебе разве насчет меня дядюшка не тоже самое говорит, м? Возможно, тогда Вэй Ин заронил в голове этого временами сомнительно разумного человека идею пригнать в цзинши Лань Цижэня. Тот заявился после ужина и, естественно, без предупреждения, иначе бы Вэй Ин нашел, где спрятаться. — Лань Чжань с учениками, учитель Лань, — сказал он вместо приветствия, впрочем, прекрасно понимая, что старик пришел не к Лань Чжаню. Всегда чутко реагировавшая на его настроение Инлин беспокойно обхватила его за колено, укрывшись под полой верхних одежд. — Я хочу кое о чем тебе рассказать. Прекрасно, Лань Чжань. Умно. Вэй Ин догадывался, что, когда тот поймет, что самому ему не хватит красноречия объяснить всю прелесть и правильность ланьского воспитательного процесса, он додумается натравить на него кого-нибудь с более подвешенным языком. Что ж, он ждал, что все начнется хотя бы с детей или с Цзэу-цзюня. Однако кто-то решил играть по-крупному, прислав сразу дядюшку. Поразительно. — Прошу, — чуть отступив, Вэй Ин в полупоклоне указал на чайный столик. — Всегда готов припасть к мудрости предков. Стоило бы, наверное, слегка прикусить язык, но в душе клубилось какое-то поганенькое тяжелое чувство или даже предчувствие. — Я знал девушку, — Лань Цижэнь, чинно опустившийся на колени согласно всем правилам, на учительский манер немигающим взглядом уставился куда-то поверх Вэй Иновой макушки. — Она так же, как и ты, отрицала правила. Она так же, как и ты, убеждала всех, что отрицать правила — это единственно верный способ жизни. — Вэй Ин затаил дыхание, осознав, о ком тот говорит, но еще не понимая зачем. — Последний раз я видел Цансэ и Чанцзэ в Цайи. Ты тогда уже родился. Тебе было примерно столько же, сколько сейчас Лань Инлин, может быть, немного побольше. Чанцзэ умолял ее остаться в Цайи, осесть ненадолго, подождать, пока ты достигнешь хотя бы возраста меча. Но она не слушала. Ничто не волновало ее сердце, кроме дороги, кроме бесконечного пути без цели, в котором она, наверное, видела свое предназначение. Она смеялась и злилась, говорила, что Чанцзэ мерещатся опасности и монстры на каждом шагу. Она забывала все горести и напасти в мгновение ока. Она не помнила вчерашней боли. И, возможно, это ее подвело. И подвело Чанцзэ, влюблённого до духовной слепоты, куда более опасной, чем физическая. И тебя это тоже подвело. Ведь если бы она хоть раз прислушалась не к своей ветреной душе, а к звучащим вокруг нее голосам, то, возможно, смогла бы увидеть более безопасный, лучший путь, который не привел бы тебя к голодным месяцам в Пристани Лотоса и последовавшему за ними одиночеству в чужой семье. — Чем докажете? — старик бил метко, больно и точно знал, чего хотел добиться, но Вэй Ин не собирался позволять себя дурачить. — Никто и никогда не говорил со мной о родителях. Вы и все из вашего поколения словно стерли их из своей памяти. А сейчас сидите здесь и обвиняете женщину, которую я не знаю, в том, что она своими ошибками разрушила мою жизнь. Так очевидно и совершенно не изящно, намекая на то, что я своим упрямством разрушу жизнь Инлин. Честно говоря, я ожидал от вас большего, учитель Лань. Так чем вы докажете, что ваши слова правдивы? — Правда редко оправдывает ожидания, Вэй Усянь. В Ордене Гусу Лань запрещено лгать. Кажется, Вэй Ин все-таки не сдержался и закатил глаза. — А еще шум после колокола, алкоголь и Вэй Усянь, но какая нелепица — все это здесь есть, прямо в сердце вашей дор… — Хочу есть! Давно привыкший к тому, что девчонка постоянно вертится у ног, то забираясь на колени, то ползая вокруг, Вэй Ин даже не заметил, как она влезла к нему на бедро. — Я, может быть, тоже хочу, — вздохнул он, убирая впечатавшуюся ему в щеку маленькую ладонь. — Но мне хватает совести не кричать об этом на весь дом. — Обдумай мои слова, — старик Лань как ни в чем не бывало поднялся на ноги. — Доброй ночи. Раздвижные створки прошуршали и схлопнулись. Инлин, прижавшись к нему всем телом, шумно сопела в шею, но молчала. Иногда эта девчонка действительно пугала его своим порой совсем не детским поведением. — Получается, — протянул он и, отцепив цепкие ручонки от своей шеи, бесцеремонно усадил ее на стол перед собой, — все, включая твоего отца, ждут, что я буду вести себя, как истинный сын твоей почившей бабушки. Ну и кто ж я такой, чтоб обманывать надежды столь высокочтимых господ, м? — Кушать? — да уж, до поддержания светских бесед кто-то еще не дорос. — Сейчас. Адепты, охранявшие одну из потайных троп, ведущих с гор, уставились на Вэй Ина с ребенком на руках с нескрываемым недоумением. В принципе, их можно было понять. Зрелище действительно было нетипичным. Он замер в паре чжаней от них, задумчиво склонив голову к плечу, в наспех накинутой мантии, с грызущей подсохшую булку Инлин на руках и флейтой за поясом. — Господин Вэй… — начал тот, что, видимо, был посмелей. Ну, сам виноват, что первым открыл рот. Заклинание было безвредным, о чем Вэй Ин и сообщил второму, потянувшемуся к сигнальному огню: — Через пару часов действие спадет, и из бревна твой друг снова станет человеком, — объяснил он, вжимая второму флейту в кадык. — Будь другом. У меня в кармане — талисман. Достань. — Г-господин… Ханьгу… — блеял парень, явно не понимая, что ему сделать. Вообще, если бы он вдруг решил напасть, то шансы бы были не очень равны с учетом Инлин, но кому нужно было связываться с Лань Чжанем? А напади он на Вэй Ина — разборок бы точно не избежал. — Святые Небеса! Не видишь разве, что руки заняты? Талисман. В кармане. Ну же. Пацан, наконец, повиновался. — На грудь лепи. Хочешь на лоб. Мне без разницы. — З-зачем? — Что б не побежал сразу докладывать. Мне нужна фора. Чему вас учат, дети? Смотрю, на тактику и стратегию время вообще на уроках больше не выделяется. Когда пацан прикрепил бумажного человечка к запаху верхних одежд, Вэй Ин безразлично скользнул по нему кистью флейты, активируя. В ту же секунду тот бессвязной кучей белоснежных тряпок и ослабевших мышц сполз на холодный камень выбитой в скале лестницы, беззвучно открывая и закрывая рот, как выхваченная из воды рыба. — Голос вернется вместе со способностью к движению, — пообещал Вэй Ин, уже спускаясь вниз. — Передадите Лань Ванцзи, что я отправился за лотосовым вином. Возможно, скоро вернусь.***
Выслушав доклад привратника, Цзян Чэн около минуты отупело смотрел в стену, прежде чем спуститься с пьедестала и отправиться к воротам Пристани Лотоса встречать незваных гостей. Первым он увидел Вэй Усяня. Тот в соломенной шляпе сидел на земле, привалившись к столбу, и что-то втолковывал стоявшему над ним молодому адепту, охранявшему вход. Лань Инлин висла на его согнутом колене, раскачиваясь из стороны в сторону, но стоило Цзян Чэну появиться в поле ее зрения, тут же, вопя, бросилась к нему под ноги: — Дядя Цзян! Открытость и память девчонки иногда его пугали. Пусть они и виделись не так давно, когда Цзян Чэн приезжал в Облачные Глубины, но разве могут дети, еще не умеющие связать вместе больше трех слов, обладать памятью взрослого человека? — Лин-Лин, — поприветствовал он, отодрав цепкие руки от своей штанины и подняв ее на руки. — И чем же я обязан? Вэй Усянь лениво поднялся на ноги, неспешно потянулся, закинув руки далеко за голову. — Его здесь еще нет, что ли? — Кого? — Лань Ванцзи. — Что? В раю не все спокойно? — Каком раю?! Ты про стену забыл? Туда с твоего отъезда еще полсотни иероглифов дописали, я даже не читал. — Пошли. После обеда все расскажешь. Круто развернувшись на пятках, Цзян Чэн спиной ощутил направленный ему в спину довольный оскал. Выпнуть бы его нахрен отсюда, вечно же одни проблемы приносит, но с ребенком как-то несподручно. Да и послышалось ему что-то в голосе, увиделось на самом дне глаз нечто беспокойное и почти просившее о помощи. В прошлом Цзян Чэн слишком часто позволял себе игнорировать эти намеки, на прямую просьбу в серьезных случаях, а не «подержи мое вино», этот придурок никогда не был способен, поэтому сейчас он не имел права что-то упускать. Больше не имел. — Папа, ну идем! — звонко крикнула ему в самое ухо удобно усевшаяся на руке девчонка. — Приказать подать тебе паланкин? — О небо, да иду я, иду. Рассказал Вэй Ин все намного позднее, когда сумерки уже плотно опустились на Пристань Лотоса. Они расположились в удаленной беседке: Цзян Чэн с неразобранными за день бумагами за столом, раздолбай с задремавшей девчонкой на руках, сняв сапоги, болтал ногами в еще не успевшей нагреться к лету весенней воде. Цзян Чэну так и хотелось сказать, чтоб тот случайно не уронил ее в воду, но он сдерживал себя из последних сил, слушая про распорядок дня обычного Ланьского ребенка и в упор не видя проблемы, которая вынудила того, «словно перепуганную невестку, нестись в отчий дом», о чем он собственно не постеснялся сообщить вслух. Сперва ответом ему послужил лишь долгий выдох. — Я хочу, чтобы она была рядом. Это плохо? И я боюсь, что она без меня не сможет. — Она без тебя? Может, ты без нее? Матушка, нашли бы вы уже себе какое-то другое занятие, а. И да, это плохо. Я таскался за Цзинь Лином тенью и чуть не просрал и его, и Юньмэн. И вообще, может быть, твой Лань Ванцзи и в состоянии перекраивать себя под твои идиотские запросы, но с какого ты решил, что Лани всей толпой преклонят колени? — Потому что сейчас другое время. Уже не нужно быть выше, сильнее, быстрее. Не нужно держаться всегда немного в стороне, чтобы не привязаться слишком крепко. Не нужно быть уверенным в том, что ребенок сможет выжить, если тебя вдруг убьют. — А кто тебе сказал, что то время ушло навсегда? — А других аргументов, кроме гипотетических вопросов, уже не осталось? — Остались. Лань Ванцзи, как всегда, заглядывает за горизонт, когда ты и не пытаешься увидеть что-то дальше собственного носа. Он осознает необходимость воспитать ее в системе, чтобы она не выделялась хотя бы этим, понимаешь? Чтобы она понимала, как устроен их мир, чтобы она могла жить в нем, потому что вы — ты — выбрали жить в нем. И чтобы их мир хоть какой-то частью принял ее. Ведь Инлин по сути своей — ребенок, которого не должно быть, который не должен был рождаться. Ты сам мне так говорил. Повернутая к нему спина неожиданно выпрямилась, а плечи расправились, плеск воды затих; разозлился, конечно же, кому бы было приятно слышать нечто подобное, но, черт возьми, Цзян Чэн был прав, и этот полудурок точно понимал это, хотя безвариантно хотел бы оспорить. — Возможно, по отношению к ней, было бы справедливей еще тогда вернуть ее Теням… О, и вот, наконец, его доселе неизвестно откуда взявшееся ангельское терпение лопнуло. Ну почему, великие боги? Почему ты говоришь ему одно, а слышит он всегда что-то другое?! — Дашь мне ее? — Цзян Чэн опустился рядом с ним на корточки, заглянув сбоку ему в руки, где Лин-Лин во сне увлеченно обсасывала кулак, свернувшись клубком в стащенном из комнат покрывале. — Осторожно, она может проснуться. Держи под спиной. Хотелось рявкнуть, мол, а то он не знал, как детей на руках держать, но сдержался. Выпрямившись и покрепче прижав к груди безмятежно сопевший кулек, он пару секунду постоял, раздумывая, а потом со всей силы толкнул придурка сапогом между лопаток. Поди ж не разучился плавать, да и если что место здесь было совсем не глубокое. В аккомпанемент плеску и возмущенному судорожному вдоху зашипел: — Ты все мозги пропил, Вэй Усянь, или что-то еще гремит в черепушке?! Смерть невинной — это же ну ахренеть как справедливо? Действительно, ведь нет ничего справедливей мертвого ребенка. Было бы справедливо, если бы тебя кто-нибудь научил держать язык за зубами и думать о сраных последствиях, прежде чем нести ересь и совершить очередную глупость. И если я когда-нибудь узнаю, что что-нибудь подобное ты сболтнешь, когда она станет старше и сможет это запомнить. Клянусь, никакие охранные барьеры Облачных Глубин и Лань Ванцзи не укроют тебя от меня. Лично убью. На глубоком вдохе для продолжения тирады Цзян Чэн замер, потому что чуткий слух различил что-то крайне опасное для уха взрослого человека — очень тихие всхлипывания, которые резко переросли в высокий вопль. Вэй Усянь вскочил обратно на пол беседки одним слитным прыжком, едва ли потревожив зеркальную водную гладь. — Ты совсем свихнулся?! — прорычал он, как-то слишком быстро и умело выпутавшись из двух слоев одежд, оставшись в одном нательном. — Хэй, ну что ты кричишь, я ведь здесь, — тут же ласково зашептал, погладив заливавшуюся девчонку по щеке, пока другой рукой старательно выжимал волосы и рубашку на груди. — Черт тебя подери, и как мне ее теперь взять, а? — Сейчас, да подожди ты, — Цзян Чэн опустился на колени и, придерживая одной рукой ребенка, второй принялся распутывать ворот плотных верхних одежд. — Так не промокнет. Спустя несколько минут возни в тряпках и энное количество проклятий Вэй Усянь, наконец, прижал к себе девчонку, шепча ей в лоб всякую успокаивающую чушь и попутно звериным злобным взглядом прожигая сидевшего напротив Цзян Чэна. Да уж, это часом не он ли тут совсем недавно заявил о вероятной справедливости возвращения ребенка в небытие? А на первый взгляд и не скажешь. — Иди уже в покои, ветер поднимается, — проворчал Цзян Чэн. — Это ты холода боишься. — Распоряжусь, чтобы принесли сухую одежду, эту просушат и вернут, — проигнорировал он выпад, поднимаясь на ноги. На развилке между гостевыми покоями и хозяйскими Вэй Усянь притормозил. — То есть Лань Чжань прав, да? — Я не буду никого судить, — тихо ответил Цзян Чэн. — Но он пытается позволить ей жить, как все. А ты рогами уперся в исключительность, особенность, привилегии и движение против системы. Ты всю жизнь боролся с системой, настаивая на уникальных правилах. Ты хочешь для нее простой жизни? Но сам ты разве жил просто? Пожалуйста, хоть раз сделай правильные выводы сам.***
Очаг сухо потрескивал лотосовыми стеблями, Лин-Лин шумно сопела за ширмой, а Вэй Усянь, безучастно развалившись на столе, гонял по дну чашки остатки вина. Ночь обещала быть долгой и бессонной, как и последние три, в которые он добрался из Гусу в Юньмэн. Опытным путем выяснил, что ехать верхом с ребенком то еще удовольствие: ни на руки толком не возьмешь, ни в седло рядом с собой надолго не посадишь. Плюсом ко всему, теперь этот побег стал казаться какой-то подростковой импульсивной глупостью. Ну как мальчишка же, честное слово. Стук в дверь стал неожиданностью. Цзян Чэн бы не стал стучать, да и время уже позднее… — Не заперто, — негромко произнес он, чтобы не потревожить Лин-Лин, но посетитель все-таки расслышал. Дверь распахнулась. Вэй Ин почти шокировано выпрямился. Лань Чжань шагнул в комнаты бесшумно, бесшумно же прикрыл створки и замер на пороге, глядя себе под ноги, как будто бы это он был в чем-то виноват, когда, скорее всего, не был… — Иди сюда, — тихо позвал Вэй Ин, внезапно не чувствуя никакой злости или обиды, а лишь почти позорную радость, мол, конечно же, он убежал, а за ним побежали. Все по правилам. Тот повиновался, чинно сел с другой стороны стола, по всем приличиям расправив складки одежд. Нервничал. Он всегда становился очень церемонным, когда нервничал. — Дядя не должен был приходить. Я не просил его. — Ни здравствуй, ни я соскучился. Сразу к делу. — Здравствуй. Я соскучился. Не сдержавшись Вэй Ин, прыснул в поднесенную к губам чашку. — Ты знаешь, что он мне сказал? — О родителях, — Лань Чжань смотрел прямо и открыто, как всегда такой честный, вот как такого можно было в чем-то обвинять? — Он сказал, что я своим упрямством делаю всем только хуже. И Лин-Лин в первую очередь. — Не делаешь. — Ох, Лань Чжань, хватит. Может быть, как раз-таки делаю. И то, что мы сейчас разговариваем здесь, — он обвел рукой украшенные деревянными лотосами покои, — а не в цзинши, и есть прямое тому доказательство. Поставив на стол уже пустую чашу, Вэй Ин протянул к нему раскрытую ладонь. В ту же секунду ее обхватили горячие, словно угли пальцы, обеих рук. Идиот, небеса свидетели, ну каков же идиот. Просто бросил его. Одного. Даже представлять было жутко, что мог ощутить Лань Чжань, вернувшись в пустую холодную цзинши, когда Вэй Ин ведь знал, что больше всего на свете тот боится… Цзян Чэн прав, во всем прав: у него совсем нет мозгов и он никогда не думает о последствиях. — Будь по-вашему, — прошептал он, привстав из-за стола и не размыкая рук, перешел на сторону Лань Чжаня. — Я точно буду недоволен почти всем. И буду ворчать. Однозначно буду. Но мешать больше не посмею. Если только самую малость. И если вдруг найдутся какие-то другие единомышленники помимо на все согласного тебя. Прости меня. Прости, что оставил тебя одного. Я должен был сперва подумать. — Нет. Это еще что за новости? — Мне не за что тебя прощать. — Прекрати, — Вэй Ин недовольно пихнул его бедром, да так и припал головой к горячему твердому плечу. — Я виноват. И я соскучился. И я устал. Хочу спать. И это было одно из самых выматывающих и отвратительных путешествий на моей памяти. И я так люблю тебя, Лань Чжань, ты не представляешь. И да, я достаточно пьян, чтобы нести всякую чушь, но вся эта чушь правдива и от сердца. — Я тоже люблю тебя, — одна рука скользнула вдоль его талии, притискивая ближе, сжав чуть ли не до хруста, вторая все также крепко сжимала ладонь. — Лин-Лин? — Спит она, что ей будет. — Я тоже устал. — Совсем устал? — Вэй Ин? Тот, не ответив, выпутал свою руку из его пальцев лишь для того, чтобы обеими ладонями сжать родные щеки и крепко поцеловать, привычно попутно взобравшись на колени и довольно заурчав в поцелуй, когда крупные руки сжали его бедра в ответ. В конце концов, они ведь оба соскучились, верно?***
Цзян Чэн следующим утром провожал их знакомой хмурой миной, все еще грозился подарить Лин-Лин щенка и обещался прибить Вэй Ина за следующую попытку вытворить какую-нибудь глупость. Вэй Ин в поклоне едва слышно прошелестел, что все услышал и что он ничего не может обещать, но он, по крайней мере, попытается попытаться больше не облажаться. И никто никогда не поверит в то, что Цзян Чэн в этот момент улыбнулся. Никто и никогда.
