Солнечный свет

      Когда все случилось, Вэй Ин чудом единым переборол противно-жгучее желание пройтись от покоев Лань Цижэня до самого храма предков в Пристани Лотоса, пройтись, чтобы грохнуться лбом в пол и попросить прощения за все свои юношеские истерики по поводу той тайны, которой они окружили его родителей. Там тайны-то никакой не было никогда. Были сухие факты о глупости и смерти, о которых было просто больно говорить. И больше ничего. Совсем ничего.       Толстенный фолиант с выбитыми на крепкой деревянной обложке знаками «Годы Великого Бедствия» Лин-Лин явно хотела бы запустить ему в голову, но в последний момент ограничилась лишь тем, с каким грохотом шибанула ту о стол.        — Это правда?! — голос у нее срывался, не разобрать из-за чего: то ли из-за бега, то ли из-за слез. — То что они здесь пишут, это правда? Ты убил моего двоюродного дядю? И госпожу Цзян Яньли? И столько людей, которые… Отвечай же!        — Да, — вырвалось машинально, ну, потому что фактически все случилось по его вине, он помнил это, и все помнили это.        — Да? — эхом повторила девчонка, отшатнувшись. — Да? То есть получается, что и все остальное — правда, да? Все, что они говорят? Что вы младенцем забрали меня у матери? Что я не ваша, потому что так не бывает? Что ты тьмой принудил мою маму…        — Лань Инлин, — голос вошедшего Лань Чжаня, не резкий, не угрожающий, но пугающе сильный, с одинаковой легкостью овладевавший вниманием толпы детей и собранием достопочтенных со всех уголков Поднебесной, ударился о стены низкой струнной вибрацией и рассыпался внезапно воцарившейся тишиной. — В Облачных Глубинах запрещен шум.        — В этом доме нет правил, так он говорил, — не растеряв детской ярости, прошипела Лин-Лин, ткнув пальцем в Вэй Ина. — И в Облачных Глубинах запрещено лгать. Они солгали? — и вот уже книга со стола полетела под ноги к Лань Чжаню.       Вэй Ин малодушно закрыл глаза, снова ощутив себя тем беспомощным мальчишкой подле ссорившихся Цзян Фэнмяня и мадам Юй с Цзян Чэном у плеча. Куда бежать? Что делать? У кого просить прощения? А виноват ли он вообще в чем-то? Наверное, виноват…        — И кому мне верить? — в конце голос у нее сломался.       По половицам простучали, удаляясь, деревянные подметки сапог.        — Стой.        — Не трогай, — сам не узнал свой внезапно охрипший голос. — Не нужно, Лань Чжань. Пусть идет. Что она там притащила и, главное, где взяла?        — В запретной секции, — подобрав настрадавшуюся книгу, тот положил ее на стол, перевернув в поисках авторской печати. — Мне передали смотрители, что она уже не первый раз туда проникает, но впервые осмелилась что-то вынести.        — Ну нет бы за стену лазить, а, — это было даже больше смешно, чем грустно. — Нет же, ей приспичило именно туда.       — Я разберусь, — как-то слишком жестко произнес Лань Чжань; в первый момент Вэй Ин испугался, что тот разозлился на девчонку.        — Эй, не вздумай, — начал было он, рывком вцепившись обеими руками в лежавшую на злополучной книге Лань Чжаневу ладонь. — Это…       — Давно уже пора сделать. Ты ведь раньше понимал, что если не мы, так найдется великое множество добровольцев, «точно знающих», как все было на самом деле.        — А как все было на самом деле, Лань Чжань? — одни небеса знают, что Вэй Ин совсем не хотел в тот момент звучать настолько обреченно, но ведь все правда было так, как говорят: Старейшина Илина игрался с тьмой, убивал, не щадил и никогда не думал о последствиях, что в итоге его и сгубило. Таковы факты, а что там было у Вэй Ина в голове, никогда и никого не волновало.       — Для начала я в жизни своей ни разу не взял насильно ни одной женщины и не украл ни одного младенца.       — Ладно, за это языки можно и повыдернуть, — то, значит, мусолили, что Вэй Усяню настолько мирно не живется, что со скуки решил понести, а теперь в спешке меняют легенду, ну что за люди.       — Не переживай, — обжёгши коротким поцелуем тыльную сторону его ладони, Лань Чжань ловко вытащил свою руку из его хватки и поднялся на ноги, прихватив и чертову книгу.       Легко ему было говорить… Хотя, нет, конечно же, не легко, но горькая правда была в том, что Вэй Ин о прошлом и двух слов не свяжет — любые слова встанут ему поперек горла. Откуда в его Лань Чжане столько силы? Не знает, поди, и сам Лань Цижэнь.

***

      Солнце стояло высоко, освещая небольшую полянку, укрытую рощицей кленов, уже понемногу желтеющих в преддверии осени. Под одним из таких кленов Лань Чжань и нашел хмурую Лань Инлин в окружении кроликов, любопытно тягавших ее острыми зубами за полы одежд. Естественно, зверьки привыкли, что люди не приходили к ним с пустыми руками.       Взгляд девчонка на него вскинула настолько знакомый, что у Лань Чжаня ноюще защемило сердце. Унаследовав его внешность, чувства она взяла явно не от него.        — Накажешь меня, да? Я знаю, что не должна была с ним так говорить, но… — оборвалась, отвернулась, завесившись выбившимися из высокого хвоста прядями.        — Хорошо, что ты сама это понимаешь, — опустившись напротив нее на колени, Лань Чжань положил книгу между ними, неаккуратно, так, чтобы та уперлась Инлин в носки сапог. — Что ты знаешь об авторе?       — Что?       — Автор, — он выразительно кивнул на книгу. — Кто он? Откуда? Чем занимался?       — Лань Цзиньчэнь. Он…       — Историк?       — Да.       — А он был там?       — Где?       — В Пристани Лотоса. В Безночном Городе. На тропе Цюнци. На Луаньцзан.       — Откуда мне знать… — пробурчала девчонка, подтянув к груди худые колени.       — Думаешь, что это неважно?       Девчонка не была похожа на Лань Чжаня, поэтому ей бесполезно было что-то объяснять. Он мог бы потратить на это весь день и не добиться ровным счетом ничего. Пробовал, правда давно и не с ней, но опыт-то остался. Единственным рабочим методом в этой ситуации было заставить ее самостоятельно додуматься до нужных выводов.       — Не знаю.       — Здесь написано, что глава ордена Цзян сразил мечом Старейшину Илина и сбросил его в пропасть. Не верно.       Все это время упорно прятавшая лицо в коленях Инлин высунулась из-за них, непонимающе изломив брови.       — Верно то, что никто не видел, как умер Старейшина Илина, — картины проклятых алых скал покорно всплыли в голове, буквально застилая собой зрение. — Кроме Главы Ордена Цзян и меня, но все видели, как тот замахнулся мечом. Удар пришелся в скалу, близко с тем местом, где я держал твоего папу за руку, надеялся, что вытащу его из пропасти. Но он, видимо, испугался, что Цзян Ваньин отрубит мне руку, и разжал пальцы. Так что никто не убивал Старейшину Илина, кроме тьмы и его собственного решения.        — Правда?        — Да, Вэй Ин сам мне это сказал, что в последний момент он, как всегда, боялся не за себя. Но ты можешь спросить у своего дяди. Правда, я не уверен в адекватности его реакции на подобные вопросы.       — Ты издеваешься надо мной.       — Нет. Я хочу сказать, что многие суждения по возможности должны быть подтверждены личным опытом. Хочешь увидеть все сама?       Вэй Ин будет злиться. В этом Лань Чжань был уверен целиком и полностью, но с ним нельзя по-другому и с ней тоже нельзя. Коротким движением он извлек из рукава заранее приготовленный талисман. Основой его была давно известная техника Сопереживания, позволявшая обратиться к последним воспоминаниям почившего человека, но Вэй Ин не терял времени и очередной бессонной ночью развил силу заклинания вплоть до взаимодействия двух живых разумов.        — Это папино, — это уж она вычисляла безошибочно, потому что в свое время ей строго-настрого было запрещено прикасаться к его вещам.        — Идея папина, но бумага и кровь — мои, — спокойно парировал Лань Чжань. — Я могу показать тебе то, что ты никогда не прочтешь в книгах о том времени, но что, возможно, полностью изменит твой взгляд на подобные книги.        — Что нужно делать?        — Дай мне руки и ничего не бойся.        — Папа нас убьет, — пророчески заключила девчонка, протянув ему раскрытые ладони, — потому что тебе ведь тоже нельзя трогать его вещи.       Бережно обхватив хрупкие тонкие пальцы, Лань Чжань закрыл глаза, сосредоточившись на магии талисмана и первом, самом светлом и глупом, что он только помнил — крыше Восточной сторожевой башни и двух кувшинах Улыбки Императора.       Первое, что осознала Инлин, вслед за отцом открыв глаза — на Облачные Глубины опустилась ночь. Достаточно внезапное изменение среды для середины дня.       — Смотри, — отец стоял рядом, чинно убрав за спину руки.       Инлин посмотрела, как-то непроизвольно повернув голову, словно не сама это делала, наткнулась взглядом на мальчишку, немногим старше ее самой, перелезавшего через стену. Мальчишка улыбнулся ей, очень знакомо, начал нести какую-то чушь с не менее знакомыми протяжными интонациями, а потом завязалась драка и неловкая улыбка на его лице мгновенно сменилась не яростной, но глубокой сосредоточенностью. С таким же выражением лица он учил ее драться не по ланьским книжкам, а по-настоящему.        — Узнаешь? — голос отца прозвучал почти в голове, скорее всего, из-за талисмана.       Самого отца она узнала сразу по одной только прямой спине и Бичэню, но вот мальчишка… Он был похож, но… «Старейшина Илина возродился, захватив тело слабого умом мальчишки из рода Мо».        — Это папа.        — Прежнее тело, — согласно кивнул отец.        — Улыбается также.        — Мгм. Запомни схему ударов.       Картинка сменилась. Темное небо хоть и посветлело, но все вокруг все равно утопало в серости. Тучи висели низко, каменные стены вокруг не внушали и толики тепла.        — Безымянная деревня у самого Безночного города. Два дня до падения Вэней, — произнес отец, широко шагая по помосту с гуцинем за спиной. — Цзян Яньли.       Распахнувшая навстречу им двери девушка широко улыбалась, словно собиралась поделиться самой прекрасной новостью на свете:        — Он очнулся, второй молодой господин Лань!       Им оказался мальчишка с крыши, при виде их смущенно зарывшийся в тонкое одеяло и взиравший оттуда с каким-то смутным чувством: не страхом, не стыдом, а горечью?..        — Он теперь всегда будет так смотреть. Не всегда очевидно, как сейчас, чаще будет прятаться. Делать вид, что ничего не произошло, когда самое страшное уже случилось.       — Самое страшное?       — Об этом не написано в книгах, верно? — встретившись с ней взглядом, Лань Чжань в одно мгновение пожалел, что все это затеял, потому что за это Вэй Ин точно его убьет, потому что об этом действительно нигде не написано, лишь какое-то время ходили слухи, и потому что это тайна не только Вэй Ина.        — О чем? — нетерпеливо спросила девчонка.       Что ж, Лань Чжань уже примерно придумал, как будет просить прощения.        — Золотое ядро Главы Ордена Цзян было разрушено Вэнь Чжулю. Руководствуясь долгом перед семьей Цзян, папа отдал ему свое.       Следующие пару минут они провели в молчании, лишь песнь успокоения души возносилась к низкому потолку, оттуда нежно вибрацией раскатываясь по стенам. Лань Чжань даже успел краем мысли оценить, что за прошедшие годы несколько улучшил навык, но и тогда уже был достаточно хорош.       — Этого не может быть.       — Это объясняет успешность его управления тьмой и то, что он так и не заработал искажения ци. В его теле просто было недостаточно янской силы, когда нет ядра — ей негде накапливаться.       — Почему его никто не остановил?       — Никто не знал. Правда вскрылась лишь после его возвращения. И то не им.       — А кем?       — Вэнь Нин, — единственное полезное, что он сделал за всю свою живую и мертвую жизнь. — Он и его сестра сделали это.        — Но зачем они…        — Твой папа бывает очень убедительным. Запомни, что ты никогда не должна упоминать об этом. Даже в мыслях. Это было в другой жизни. И она давно закончилась. Даже сейчас этой ссорой ты не ранила его так тяжело, как можешь ранить одним лишь напоминанием об этом. Обещай мне.       Смерив его недоумевающим взглядом, Инлин тем не менее покорно кивнула.        — Скажи.        — Я обещаю. Момент с их короткой схваткой в той же деревушке он в итоге намеренно опустил, хоть и указал девчонке на их схему боя на крыше в Облачных Глубинах. Он помнил, что тогда в точности повторил все свои движения, помнил, что на крыше Вэй Ин отражал их почти играючи, и помнил, с каким сожалением смотрели на острие клинка красивые темные глаза, когда тот замер в каких-то цунях от горла, даже не поцарапав. Вэй Ин жаждал смерти уже тогда, а Лань Чжань не желал настолько близко воскрешать в памяти тот ужасный момент.       На Луаньцзан даже с появлением людей с их бурной деятельностью все равно упорно пахло прахом — не пеплом, не гарью, а именно прахом, тяжелым серым душным запахом смерти.        — Вэни, — Лань Чжань представляюще обвел рукой полянку с копошащимися на ней людьми. — Те самые остатки ордена, которые увел с собой Старейшина Илина, чтобы строить козни против заклинательского мира.       Люди не замечали их, сновали туда-сюда, занятые каждый своим делом: кто-то с корзиной редьки, кто-то с самодельной лопатой, кто-то, стоя на коленях, копошился в грязи. Женщины поодаль выбивали пыль из одежды, развесив ту на ветках покореженного безлистного дерева. Несколько далеко не молодых мужчин пытались выкорчевать торчавший посреди поляны пень. Судя по их ругани, дело шло так себе.       — Да оставьте вы его, где он есть! Вокруг сажайте, — обернувшись на голос, Инлин увидела мужчину в грязной одежде с уже знакомым веселым выражением лица.       И внезапно, ее осенило:        — Я его знаю.        — Да, — отец согласно кивнул, но он не понял.        — Нет, я видела его. Вернее, вижу, — об этом ей уже говорить не хотелось, потому что они оба, и отец, и папа, опять начнут переживать, если узнают о том, как и где она его видела. Знаем — плавали.        — Когда?       Всегда.        — В Тенях, — прошептала она, словно могла призвать их одним словом. — Он улыбается мне. Всегда.        — Ты уверена?        — Да. Это…это плохо?        — Не слишком хорошо, — уклончиво ответил отец, устремив взгляд в сторону стоящего напротив Старейшины, будто бы тот обладал ответами, но не желал ими делиться. — Но, наверное, лучше, чем могло бы быть.       В реальность они вернулись неприятным рывком. Не обопрись Инлин заранее о ствол клена, наверняка бы грохнулась носом оземь. Отец, напротив, едва ли покачнулся, но тяжело растирал виски, прикрыв глаза. Папа всегда прав, когда говорит, что его вещи лучше не трогать. Возможно, талисман все еще не был настолько уж безопасным.        — Ты ведь ничего не показал, — почти обиженно протянула она.        — Этого достаточно.        — Но…        — В фактах они все правы. Смерти были.        — Родители Цзин Лина…        — Не напрямую его руками, но так или иначе из-за Тьмы, которую он нес тогда. Госпожа Цзян, вообще, оттолкнула его в сторону, приняв грудью меч, который должен был пронзить его насквозь.        — Что?        — Я не хочу опять смотреть на смерть и я не позволю тебе на нее смотреть. В противном случае, папа точно убьет нас обоих.       Поднявшись на ноги, Лань Чжань неприятно ощутил, как его покачнуло: сила стекала с него, словно дождевая вода, впитываясь в землю. Вэй Ин предупреждал, что заклятье может порядочно вытянуть энергии из инициатора, но Лань Чжань и не представлял, что настолько.        — Кто сказал тебе, что ты не наша? — он должен был узнать, чтобы погасить слухи хотя бы среди Ордена.       В этой ситуации кинжал действительно прилетел откуда не ждали.        — Люди говорят…        — Разве стали бы тебе лгать твои дяди или лекари? А-Юань, Цзинъи или Цзинь Лин? Может быть, господин Не?        — Нет, но они постоянно говорят о женщине, которая приняла меня, которая жила с нами и которую вы потом выгнали.        — Энь Юй, — так вот откуда взялась эта женщина, которую он якобы взял. — Энь Юй была одной из десятка кормилиц, которую мы нашли для тебя, но ты отказалась остаться хотя бы с одной из них, и это она первой предложила вернуть тебя папе. Хотя он в тот момент был в тяжелом состоянии. Сколько раз ты видела шрам у него на животе? В тот момент это была открытая рана. Потом Энь Юй какое-то время жила с нами и помогала. Три или четыре луны, а после вернулась к своей семье. Никто не прогонял ее. Тогда она жила на южном побережье. Если это все еще так и если она согласится, то мы можем приехать к ней.        — Правда?        — Мгм, — почему дети всегда думают, что им врут?        — Я, — девчонка неловко запнулась, снова прячась за острыми коленками. — Я приду вечером. И мне жаль…        — Верни книгу на ее место, и если тебя поймают в запретной секции во второй раз, то наказания уже не избежишь, — напутствовал Лань Чжань, направляясь к тропе. — Мы будем ждать.

***

      Переступив порог цзинши, Лань Чжань обнаружил Вэй Ина ровно на том же месте, где оставил — за столом, бездумно изучающим разложенные перед ним свитки. Вряд ли он видел, что в них написано. Сил хватило ровно на то, чтобы обойти стол, неловко стечь на пол подле него, уткнувшись носом в худое плечо, и вкруг обхватить руками, прижав к груди.        — Лань Чжань, — опасливо позвал тот.        — Мгм.        — Ты что-то сделал. Что ты сделал?        — Я люблю тебя.        — Я понял, мне не понравится. Что это было?        — Это ты.        — Говори понятно, — в голосе явно заискрило недовольство, а кулак неприятно врезался в бедро.        — Тени не опасны для нее. Возможно, вероятно, не опасны, — прошептал он, на каждое слово прижимаясь губами к его плечу прямо через слои одежды. — Она видит в них тебя. Прошлого тебя. Видимо, какой-то крохотный осколок твоей души все-таки затерялся среди тьмы. И из-за этого у тебя не получилось развить хоть какие-то духовные силы в этом теле.       На несколько минут воцарилась тишина, за это время Лань Чжань успешно притерся еще ближе, теперь уткнувшись носом в шею, ощутив, как суматошно бьется на ней жилка.        — Это она сказала? Как она может знать, что это я?.. — еще секунда, и он точно поймет, как она могла бы понять, что это он.        — Да, сказала. Я показал.        — Сопереживание! — догадался; кулак повторно жестко врезался Лань Чжаню в бедро, в то же место, что и раньше, обещая хороший налитой синяк. — Ты меня спросил? Вообще, собирался спрашивать?!        — Ты бы не согласился.        — Конечно, я бы не согласился, тогда же…       Их окружали только кровь, боль и горе. Да, Лань Чжань помнил это, но этого он и не показал. И даже не собирался, сосредоточившись на простых вещах.        — Я показал ей Облачные Глубины до сожжения и наши уроки, тебя после… после того твоего решения и немного вашей жизни на Луаньцзан. Той обыденной жизни с выращиванием лотосов и овощеводством. Ведь пишут же, что ты туда чуть ли не лучших воинов увел.        — Ага, самых живучих стариков, женщин и детей.        — Она сказала, что придет позже.        — Ты засыпаешь, — вздохнул тот, погладив Лань Чжаня по обнимавшей руке. — Это, между прочим, опасно. Мертвые не мыслят, их воспоминания ограничены яркими точками, а у живых слишком хаотичный поток сознания, в нем можно заблудиться. Обоим можно!        — Мгм.       Когда Инлин, облазив все известные ей потаенные углы Облачных Глубин, набралась смелости, чтобы наконец свернуть на дорогу к родному дому, солнце уже скрылось за скалами. В цзинши стояла тишина, и, если бы не мерцавшие за столом свечи, она бы даже решила, что родители куда-то ушли. Но нет, оба обнаружились на том же месте, где все и началось. Папа сидел за столом, отрешенно размазывая тушь по бумаге, а отец спал прямо на полу, умостив голову у него на бедре.       Дома не было правил. Да, она знала, но выглядело все равно ужасно смущающе.        — Лин-Лин, — папа выпрямился, отложив кисть. — Отец…        — Нельзя трогать твои вещи.        — Верно.       Когда она была маленькая и шугалась каждой Тени, папа постоянно говорил, что, когда страшно, ни в коем случае нельзя быть одному, и когда больно тоже, и особенно когда одиноко — нужно приходить к людям, даже если не хочется, потому что иначе может случиться что-то действительно плохое. Поэтому она всегда приходила к ним после кошмаров или просто, когда было не по себе, по спине бегали противные мурашки и все вокруг казалось большим и злым, а она сама маленькой и беспомощной. И папа никогда не отмахивался от нее, всегда брал к себе под бок или на колени и прогонял, лишь когда она успокаивалась и начинала мешаться. Это было своеобразным правилом их семьи, их мира. Раз уж правила Стены папа отрицал полностью, за редкими исключениями, вроде не лгать и не бросаться едой.       С трудом преодолев разделявшие их несколько чжанов, Инлин неловко опустилась рядом и, потянув к себе папину руку, крепко обняла, прижав ту к груди.        — Я запуталась, — это было самым правильным описанием той бури чувств, которая все никак не утихала внутри нее последние недели, что она провела изучая любую информацию о том кровавом времени. — Я люблю тебя, но я запуталась.        — Ничего, — папа потянул ее ближе к себе вместе с рукой, свободной ладонью погладил затылок. — Это все и правда слишком сложно даже для тех, кто там был. И больно, потому что многие из нас тогда во многом ошиблись, и я в первых рядах, но… Жизнь продолжается. И единственное, что я понял, так это что она ни в коем случае не должна состоять из сожалений о сделанном и не сделанном, а только из стремлений к чему-то хорошему, и счастливому, и лучшему.        — Можно я сегодня переночую с вами?        — Угу, постель точно в твоем распоряжении. Отец еще не скоро проснется. Не бросать же мне его тут в одиночестве на холодном полу, верно?        — Я принесу вам одеяла.        — Будь добра, — Инлин даже толком и почуять не успела, как в следующее мгновение изменилось папино настроение, только задушено пискнула, когда ее, прихватив за воротник, ощутимо тряхнули. — Сколько раз я говорил не трогать мои вещи, а? Сколько раз? Ни талисманы, ни артефакты, даже кисти с тушечницей, а? Сколько, м?       — Это же не я! Это отец принес! Он сказал, что можно! Идея — твоя, но кровь и бумага — его!        — А у тебя что, своей головы на плечах нет? С отцом один разум на двоих? Он бы пусть и баловался!        — Пусти-пусти, я больше не буду!        — Врешь.        — Вру.        — Спокойной ночи, — прошептал он, внезапно ласково поцеловав ее в щеку, как совсем маленькую.        — Дашь ленту?        — Чтобы спокойнее спалось?        — Угу, — глупая детская привычка.       В ученическом общежитии у нее этих алых лент было спрятано штуки три не меньше, иногда она их даже с собой носила, повязывая под наручи на какой-нибудь из рук, а вот именно сегодня все забыла.       Отпустив ее воротник, папа парой ловких движения размотал узел на затылке, рассыпав по плечам пушистые, привставшие у корней волосы.        — Сейчас ты, кстати, красивее, чем был, — доверительно сказала она, сжав в кулаке теплую, словно маленький костерок посреди ночного леса, ленту.        — Одеяла неси, красивая.       Может быть, и стал красивее, хотя этот вопрос был очень спорным, зато слабее. Намного слабее. И Вэй Ин обязательно завтра припомнит сегодняшнюю проведенную на полу ночь Лань Чжаню. В идеале б еще простудиться, чтобы повеселей отплясать на его отсутствующей совести. Засранец же, а. Как есть, засранец. И доченька такая же растет.