Осколки

      Тени сглаживают черты, смазывают детали, дразнят скрытым. В дрожащем пламени лишь пары свечей блестит то чулок на колене, когда руки ныряют бесстыдно под многослойные юбки, то золото распускаемой на груди тесьмы, то металл расстегиваемых крючков.       — Рейст... — в имени одном, в одном восклике — страсть, просьба продолжать, и игра, игра в сопротивление. Тонкие руки неожиданно сильны и ласковы, а как проворны: раздвигают ноги, вытаскивают заколку из волос и те рассыпаются по голым плечам, — один рукав ещё снят, второй уже просто сорван, и на том плече алеет клеймом след поцелуя... Одна рука ложится крепко на талию, не давая отстраниться, пока — ещё не всерьез, ещё лишь дразня, — вторая ласкает ниже сквозь последний, самый тонкий и невесомый слой ткани.       Шелк и кружево ненужных уже панталон скользят по обхватывающему ногу второй кожей голенищу сапога, по высокому каблуку. Пальцы под юбкой заставляют ахнуть, застонать, хватая ртом воздух, и выгнувшись, подставить грудь под пятно света от свечи, под огонь поцелуя. Горячо. Почти больно. Невыносимо хорошо.       — Рейст! — даже игрушечное сопротивление уже сломлено, в имени лишь мольба, шалое, инстинктивное почти требование — сильнее! глубже! по-настоящему!       Крючки с расстёгнутого платья впиваются в кожу, на рот ложится горький атлас шарфа — не крикнуть, и выходит лишь хрипло ахнуть, когда невысказанное желание — по-настоящему! — толкается внутрь, сначала медленно, потом все быстрей и сильней.       Пляшущий свет, шуршание ткани, сбитое дыхание обоих сливается в один бесконечный, восхитительный миг до тех пор, пока стройная фигура не замирает успокоенно в чужих руках, лишь стягивая перед этим шарф с губ.       — Рейст... — и в коротком этом выдохе, и в ещё не до конца прошедшей сладостной дрожи — упоение, благодарность, эйфория и нежность.       — Гил, — улыбку не спрятать и в имени из одного слога, любовь и в коротких мягких прикосновениях пальцев к волосам, губ — к виску. — Я же говорил, твой наряд Ирэн нам пригодится...