Осколки

      Гилтиас наслышан о местном церемониале, но грозящее им мероприятие и вовсе за гранью добра и зла, потому что не проводилось уже несколько веков. Рейстлин повторяет снова и снова, чтобы дракон был внимателен, и тот скрипит зубами, но учит правила, шаги и фразы, потому что закончив войну между мирами, глупо на какой-то церемонии дурацкой подвести мага.       Тому тоже нелегко — руку они спасут, но пока это два шага вперёд и полтора назад, это уже два пакетика с лекарством за ночь, и всё равно вчера боль подняла его, едва в небе луны разошлись, вывернула наизнанку желчью, подкосила слабостью ещё до того, как до порошка дошёл.       — Скоро отдохнём, — он закрывает глаза, когда перед сном Гил прижимается к его лбу губами и бережно распускает сложную причёску: — Ещё немного.       «Ещё немного — и я снова тебя потеряю», — боится Гилтиас того, о чём Рейстлин не говорит: о его головной боли, о последствии того удара, что едва последним не стал, что между ними было. Лишь морщинки у глаз да кривая усмешка его выдают, потому что тема эта под запретом теперь, как и роль Гилтиаса в этой боли. Прощение Маджере не дарует от неё свободы, а вот его резкое: «Я хочу быть с тобой, а не с твоей виной!» однажды — да. Гилтиас что угодно готов сделать, лишь бы не спугнуть это «хочу», даже грызть себя перестать.       Он за тем, как Рейстлин любовь растит заново на пепелище, наблюдает с восторгом и ужасом. Та другая совсем, уже не хрупкая, не сумасшедшая, не разлетится хищными осколками от одной неосторожности... И не вспыхнет вдруг ярким пламенем, как раньше бывало — Гилтиасу и спокойно от этого, и больно, его-то любовь не изменилась.       Да и до неё ли теперь? Первые недели только и делали, что сражались, отбивали власть у вышедших из-под контроля айдо, а потом — политика, магия, и вот уже жёлтая трава пробивается сквозь серые земли Акильма, вот уже в Шаре, источнике магии, клубится не только первозданная чернота, но и вспыхивает золотая пыль истинного волшебства, а им всё и остаться наедине толком некогда, только и слышно целыми днями: ити, ити, ити...       Их уже обоих зовут так, да только Гилтиасу холоден этот мир, и — он боится себе даже в этом признаться — этот Рейстлин. Все мысли того заняты, конечно, мирными договорами, но дракон боится уже, что так всё и останется, только то, что глаза его теплеют бессильными вечерами, когда между ними есть три минуты на то, чтобы раздеться и устроиться вдвоём в узкой постели на слишком уж невинную ночь, ещё дарит надежду.       — Ты не слушаешь, — Рейстлин отводит наконец взгляд от символов, что рисует на коже Гилтиаса и сам не даёт ответить — касается вдруг редким коротким поцелуем, вздыхает, обвивая одной рукой за шею. — Клянусь, примем титул и передадим дела на неделю Герлису.       — Ну конечно, — вздыхает дракон, потому что миг тает, оставляет лишь остаточное тепло, и у Маджере снова кисточка в тонких пальцах.       — Так и будет. А пока — слушай. У нас меньше часа.       Они успевают, конечно, и даже десять минут передышки до начала торжества ловят в просторном холле до выхода. Маг погружён в свои мысли, Гилтиас повторяет, шевеля губами, имена тех, с кем сегодня увидится, и вежливые обязательные фразы на незнакомых языках, которые должен произнести в строго определённом порядке.       — За эти двадцать лет ты... был с кем-то?       Вопрос настолько неожиданен, что дракон фыркает, и отвечает как есть, качая головой отрицательно:       — Только спал иногда.       Всё выветривается из головы, когда начинает играть тихая, но вездесущая торжественная музыка.       — Ити, пора, — говорит им кто-то с почтением, и голос его звенит.       Гилтиаса ведут за собой гармоничные звуки незнакомых инструментов, в кои-то веки он по-настоящему чувствует себя на своём месте здесь. И складывается в стройную картину запутанный церемониал, и музыка подсказывает, и душу заполняет вполне заслуженное торжество — ведь они празднуют победу, в которой велика и его заслуга!       Рейстлин — немыслимо! — спотыкается, но толпа как раз опустила глаза долу, шепчет: «Слава Акильму» и кажется, ничего не замечает.       Поклонившись им и толпе, становятся за их спинами нантэ, возглавляемые Герлисом, и даже добрый толстячок закован в строгие одежды и выглядит торжественно и строго — сейчас куда проще поверить, что он боевой маг, чем раньше.       От айдо осталась жалкая горстка, но и они — победители. Оказавшись несколько недель назад в зловещем меньшинстве, только сейчас они могут точно знать, что их выбор стороны не был ошибочен. Гилтиас, как и положено, приветствует их коротким, полным достоинства поклоном и видит, что Рейстлин замешкался.       Две случайности? Не может быть. Но нет возможности и парой фраз обменяться, и дракон теряет отчасти торжественный настрой, начиная следить за Маджере внимательнее. Неспособность выдержать церемонию это слабость, и никому, даже — особенно! — владыке, которого готовятся наречь полубогом, её не простят, так говорит маг. Полнейшая глупость, но на Акильме косность — вариант нормы, и дракон предпочитает верить тому, кто прожил и правил здесь несколько лет. Так что с ним? Уж скрывать слабость он умеет превосходно!       Да только чем дальше, тем хуже — Рейстлин путает приветствия, позволяет голосу Гилтиаса стать громче и скрыть этот факт; следует за лёгким касанием пальцев, когда дракон понимает, что он забыл следующие шаги; остаётся на месте, когда тот торопливо наступает ему на ногу.       Всё идёт своим чередом, хотя наверняка всем уже очевидно, что что-то неладно. И всё же жрица рисует им на ладонях по чёрному солнцу, и всё же кланяются владыки других миров, только ради них сегодня прибывшие, и они склоняются в ответном поклоне.       — Ценэре Рейстлин... Ценэре Гилтиас.       Девятьсот лет не звучал на Акильме этот титул.       Гилу всё равно уже, и едва всё заканчивается, он тащит мага к порошкам, разводит торопливо... И медленно ставит на стол готовую смесь, когда Рейстлин горько смеётся вместо того, чтобы выпить.       Это не боль. Дракон озадачен, растерян, и зол от этого.       — Да что с тобой?! — от тревоги он звучит резко, и смех обрывается, и в глазах Маджере — только на пару секунд, но этого достаточно, — загораются такие ярость и обида, которых Гил и в прошлой их, почти ненастоящей уже жизни-на-двоих не видел.       О чём они говорили перед церемонией?       Бездна...       — Всё из-за ревности? — спрашивает дракон недоверчиво, а маг устало прячет лицо в ладони.       — Удивлён, что они позволили мне дойти до конца... Какой позор!       Меньше всего теперь Гилу есть дело до прошедшей, несмотря ни на что, церемонии. Он не знает, что сказать, и потому говорит всё подряд. Рассказывает о том, как не верил, что всё закончилось, как просыпался каждое утро с надеждой. Рассказывает, как терял её раз за разом, как затворничал и кидался в другую крайность, как собой рисковал, едва какой-то завалящий случай представлялся... Рассказывает, как искал его, как на Кринне в палантаском Храме Паладайна Крисания его утешала, а он ревновал — тоже, хоть и почти ничего между ней и Рейстлином не было, — и так и не нашёл для неё ответных добрых слов. Рассказывает, как пытался оставить всё в прошлом и терпел неудачу за неудачей, а вокруг рушился, горел мир, горела Академия, и...       — Дальше я знаю, — Рейстлин разделяет этот монолог и то, что происходит после долгой паузой, даёт Гилтиасу отдышаться, потому что позже ему делать это уже некогда. Маг целует его, влечёт к постели, переплавляет злость и отчаянье в страсть, ревность в желание быть ближе, страх в искренность; и бояться холодности его после этой ночи бессмысленно и нелепо...       Гилтиас просыпается поздним утром — небо напополам разрезано кольцом дневного спутника Акильма, и он безбожно проспал, и Рейстлин, похоже — тоже, но он стоит у окна небрежно одетый и не торопится дракона будить.       Гил подходит сзади, смотрит из-за плеча. Шар теперь на площади — так решил Маджере ещё несколько дней назад, хоть и боялся рисковать источником магии, и яркое солнце отражается в золотом дыме внутри него, а вокруг стоят люди. У некоторых в руках букеты редких в этом мире и оттого драгоценных цветов.       — Что это?       Рейстлин облокачивается на него непривычно легко, расслабленно.       — Они молятся. За мир. За ценэре. За себя, — маг недоверчиво качает головой. — Заходил Герлис, и я выполнил свое обещание. А они... Ты не поверишь. Они решили, что всё из-за моей руки... И попытались её тоже отмолить.       — Ты опасался, что они тебя свергнут, если ты покажешь свою слабость, а они вместо этого решили показать тебе человечность.       — Если бы ты прожил здесь столько, сколько я...       — Вот именно. Это твои парадоксальные методы.       — О чём это ты?       — Потом объясню, но поверь, церемониал мы тут упростить сможем, — Гилтиас разворачивает его к себе и тонет в глазах тут же, да и маг улыбается в предвкушении поцелуя. — Хотя я бы не стал.