The Growing/Растущий

1 Мотоцикл приходит в мурлыкающую остановку прямо за хорошо ухоженным домом, возвышающимся в лесу. Окна, выходящие на гравийную дорогу, открыты в полную силу, и тёплый ветер заставляет домашние проветренные шторы приятно шуршать. Обтянутые джинсами ноги легко опускаются по обе стороны от мотоцикла, удобно балансируя при выключенном двигателе. Мужской пожилой голос, но всё ещё сильный, вылетает из дома. — Полагаю, я должен предупредить вас, что в этот самый момент на вас направлено семь видов оружия разного калибра, и они подключены ко всем сразу. Если вы не андройд, это может вас убить, но я верю, что это сделает вашу работу немного сложнее. А если вы человек… Длинные, сильные руки поднимают и снимают чёрный шлем, в результате чего одинаково чёрные волосы падают в блестящие волны. — Рада приветствовать вас, судья, — звучит душный голос. — У вас есть это в острие иглы, тоже висящей на вашей каминной доске? Минута потрясённого молчания. Затем: — Пришло время изменить мой рецепт, или это действительно Дакота Риверс затемняет мой порог? Кода смеётся, зацепляя свой шлем за руль мотоцикла. — Понятия не имею. Какой ответ меня не проветрит? — Ааа, — приходит сухой ответ. — Ваш ум, как плохой винтаж, с возрастом идёт к уксусу, мисс Риверс. — Как и ваши манеры, старый придурок, — пробормотала Дакота, не совсем под её дыхание. — Я слышал, что! — Вы должны были. Мгновение спустя: — Хорошо! Не стойте там, поддерживая эту двухколёсную машину смерти! Я не видел человеческого лица целое количество недель. Ваше, я полагаю, будет достаточно подходящим. — Это то, что мне нравится в вас, судья, — отвечает Дакота, размахивая ногой над мотоциклом и опуская его на подставку. — Вы всё очарование. — Спасибо, — приходит главный ответ. — Я стараюсь. Идя вниз по аккуратно ухоженной тропинке, Дакота хватает ручку двери и поворачивает. Дверь открывается легко, и она входит внутрь, глядя на впечатляющий арсенал ружей и винтовок, все они указывают на окна. — Вы не шутите, — замечает она, тихо насвистывая. — Вы когда-нибудь знали меня, когда был ребёнком? Не удосужившись ответить, Кода отводит взгляд от оружия, осматривая дом. Он такой же, как она помнила его; область одинокого, гордого человека, пожизненного холостяка с двумя страстями в жизни: закон, о чём свидетельствуют ряды и ряды томов в кожаном переплёте, которые поселились на огромных книжных полках от пола до потолка, покрывающих три из четырёх стен и птицы — или, точнее, их наблюдение, каталогизация и фотографирование. Свидетельство этой страсти можно увидеть на оставшейся стене. Красивые обрамлённые фотографии заполняют огромное пространство над мантией каменного камина. Обращённые к ним, как всегда, её глаза сканируют фотографии, оценивая их красоту, когда она замечает одну, стоящую на углу самой каминной доски и обнаруживает, что улыбается. Эту фотку она хорошо знает, тем более что она является одной из главных её предметов. Она показывает зимнее поле, покрытое сильным снегопадом. Одно одинокое дерево стоит на заднем плане, добавляя перспективу. На переднем плане Дакота, обтянутая кожей, протягивает перчатку в виде рычащей Вийо, массивные крылья, расправленные до самой широкой точки, приземляются. — Я помню тот день, — размышляет судья, проводя пальцем по выветрившейся щеке. Фентон Харкорт — высокий мужчина, который, несмотря на преклонный возраст, всё ещё крепок, с белоснежными волосами и лицом, наполненным строгими морщинами, и, кажется, ему не верит лишь случайное мерцание в его глубоких карих глазах. — Он был холоднее молочной железы ведьмы и в два раза резче. Посмеиваясь, Кода слегка проводит пальцем по фотке, не совсем касаясь стекла, защищающего бумагу от элементов. Это был первый раз, когда Вийо пришла на её зов и приземлилась на её запястье. Теперь она почти может чувствовать смертельную силу этих когтей на своей руке; хватка была настолько сильной, но всё же настолько нежной, что она знала, что даже если бы она не носила перчатку, её кожа не была бы проколота. Наконец Дакота отворачивается от фотографии, встречаясь с глубоко посаженными глазами старика. Они разделяют момент совершенного понимания. Судья Харкорт любит Вийо почти так же сильно, как и она. Так же, как он любил и заботился о брате Вийо, которого сбил пьяный идиот со склонностью к стрельбе по птицам. Этот человек был бы мёртв собственной рукой Харкорта, судьёй или не судьёй, если бы он не прыгнул в свой пикап и не загнал его в дерево, превратившись в гамбургер фламбе. Судья оплакивал гибель птицы, как никогда оплакивал человека. Как будто он потерял часть себя в смерти дикого человека, которому он помог вырасти из детёныша. И эта потеря изменила его, глубоко и навсегда. — Итак, — говорит он, наконец, нарушая молчание между ними, — я полагаю, что цель этого визита заключается не только в том, чтобы убедиться в моём нынешнем состоянии жизни? Кода фыркает. — Вы слишком злой, чтобы умереть, старик. Харкорт пытается выглядеть обиженным, но блеск в его глазах снова противоречит строгим, скалистым линиям его лица. — Увы, вы открыли мой секрет. Что думает Общество Сумасшедших и Злых Бессмертных (вы заметите особый акцент там на определённых словах)? Знаете, мы единственная группа, которая пережила этот последний неповреждённый человеческий разгром, — добавляет он насмешливо-заговорщическим шёпотом. Кода закатывает глаза, затем серьёзно. — Мне нужна ваша помощь. Густые брови судьи поднимаются, как две белые гусеницы, сидящие на его очках. — Моя помощь? Для чего? Если вы не заметили, мисс Риверс, мне быстро приближается 80. Боюсь, мои дни героической игры давно закончились. — Я не прошу героизма, я прошу помощи, — кусает Кода, ломая его взгляд и смотря на весенний день. — Посмотрите. Я переехала на базу, чтобы попытаться помочь справиться с этим беспорядком. Женщин держат в тюрьмах по всей стране, неоднократно насилуют и заставляют рожать детей по причинам, которые мы ещё не выяснили. Нам удалось пережить очередную стычку с андройдами, и выжившие проходят через ворота в бесконечном потоке. — Она вздыхает, кладя руки в карманы. — Поначалу у нас просто были обычные «решения» проблем, но в последнее время всё стало намного хуже. — Да, воистину, я говорю вам, — вмешивается сухой голос Харкорта, — где бы ни собрались двое или более, они будут тратить своё время, избивая друг друга. Улыбка Коды ослабевает и быстро исчезает. — Это становится размером, да. — Я не вижу здесь проблемы, — отмечает Харкорт. — Несомненно, на этой базе ещё достаточно военных, чтобы решать свои дела с разумной быстротой и точностью. — Он держит один горбатый палец от артрита. — Вы заметите, что я здесь использую слово «разумный». Я сам не стал бы доверять военному суду, чтобы судить, были ли мои ботинки завязаны или нет. Однако это их сфера, не так ли? Отводя взгляд от окна, она равномерно смотрит на него. Его брови снова поднимаются. — Я что-то упускаю, я полагаю. — Вы когда-нибудь слышали о состоянии войны или чрезвычайной ситуации? — просто спрашивает она. Он задумывается на мгновение. — Я не верю в это, нет. Она продолжает смотреть на него, пока его глаза, наконец, не расширились в понимании. — Нет. Нет, моя дорогая, и снова нет. Я не стану участником жалкой и обречённой попытки продлить последний вздох вида, который должен был исчезнуть до того, как им разрешили размножаться. Человечество наконец-то услышало, как взорвалась «Судная труба», и я говорю, что это чёртово время. — Судья… — Нет, Дакота. Нет. Тело Человека получает именно то, что заслуживает. И я, со своей стороны, полностью намерен наслаждаться тем, что осталось от моей жизни здесь, на этой планете, в состоянии мирного расслабления, свободного от мелких забот умирающего общества. У меня есть мои книги. У меня есть мои птицы — кстати, я заметил Воробья Кассина только вчера. Только второе наблюдение в этой области, я знаю, вы знаете. Жаль, что больше нет никого вокруг, кто даёт капли. Нет, я очень боюсь, что вам придётся искать кого-то ещё, чтобы помочь вам с посмертными. Я ушёл из вида. Взгляд Дакоты уходит далеко, и Харкорт испытывает чувство беспокойства, проникающее в его ожесточённое сердце. — Ва Успевикакияпи умер. Он был пойман в незаконную ловушку и подвергся нападению хищников. Сначала я заметила его приятельницу. Она искала помощи, и пара пьяных засранцев принимали к ней патроны, чтобы посмеяться и надсмеяться. Я смогла её спасти. Она голодала, кровоточила и, очевидно, бросила ранний помёт. Когда я нашла щенков, все были мертвы, кроме одного. Вийо привела меня к Ва Успевикакияпи. Я ничего не могла для него сделать. Его жизнь была… — Вытащив руки из карманов, она смотрит на них, как будто это посторонние предметы. — Я убила его. Глаза Харкорта сочувственно закрываются, его лицо становится мрачным. Челюсти Коды сжимаются, мышцы лица выражены. — А теперь он заперт в морозильной камере на базе… для доказательств. — Слово выходит как эвакуированный яд. — Доказательства? За что? — Мэнни и его друг убили ловца. Он поймал нескольких других животных в свои незаконные ловушки. Они спасали их, когда он их нашёл и нацелил на них оружие. Они действовали в целях самообороны, и Такома считает, что тело Ва Успевикакияпи необходимо для доказательства их невиновности. Её состояние возбуждения таково, что она не видит и не слышит движения Судьи и слегка напрягается, когда большая, тёплая рука оказывается на её плече жестом поддержки. — Мне нужна ваша помощь, Фентон. Человечество, возможно, вымирает, но для этого требуется много других. Невинные, которые не заслуживают того, что с ними делают. Мне нужен кто-то, кого я могу уважать и кому доверять, и этот кто-то — это вы. — Она полностью поворачивается к нему, чувствуя, как его рука скользит. — Пожалуйста. Помогите мне. Глаза Харкорта печальны. — Дакота… — Вам не нужно переезжать туда, Фентон. Мы что-нибудь настроим, так что это будет как старый запад. Соберёте все случаи один или два раза в месяц. У меня даже будет водитель, который приедет, заберёт вас и отвезёт обратно домой. — Она прекрасно знает, что просит, но также знает, что это гораздо важнее, чем её гордость. Внезапная тишина длинная и резкая, как лезвие тени, разделяет пространство между ними. Дакота расслабляется, зная, что сделала всё, что могла, и может только принять его решение, каким бы оно ни было. Его руки сжались в плотно сжатые кулаки, но от него отстраняется неохотный кивок, как признание, полученное от нарушителя закона, когда он осознаёт последствия молчания. — У меня есть условия, — говорит он тихим голосом. — Назовите их. — Я оставлю это право, пока не посмотрю на этого нового Ксанаду, если вы не против. — Хорошо. Он снова кивает. — Храните эту вашу смертельную ловушку за домом. Мы уедем в моём грузовике. — Спасибо, Фентон, — говорит она с настоящими эмоциями. — Оставьте их для моего окончательного решения. Теперь пошлите. 2 — Это напоминает мне о Варшавском гетто. Мэгги, сидящая рядом с ней в задней части БТРа, поднимает насмешливо бровь, и Кирстен замолкает. Колонна бронетехники медленно движется по улицам Рапид-Сити, вытянувшись на всю длину городского квартала, чтобы в случае нападения освободить пространство для маневрирования. Их тени, пронизанные извилистыми формами автоматического оружия, скользят по асфальту рядом с грузовиками, с острыми краями, как пролитая краска на полуденном солнце. Через мгновение Кирстен добавляет: — Я не имею в виду, что здания похожи. Я имею в виду… — Она снова делает паузу, ища точное слово. — Они чувствуют… пустоту. Мэгги, положив руку на колени М-16, не отвечает сразу. Затем она говорит: — Это не просто пустота. Это опустошение. — Точно. Кирстен размышляет, что недели, которые она провела на базе, испортили её. Даже в первые дни восстания, когда тела застыли или гнили там, где они лежали по капризу погоды, она не видела ничего похожего на городской пейзаж, который прокручивается через небольшой прямоугольник бронированного стекла автомобиля. Дома по-прежнему стоят, по большей части, хотя кое-где почерневшие балки высовываются из ещё не растаявшего снега, покрывающего сгоревшие обломки. Некоторые из них, заколоченные окна, могли быть намеренно брошены, когда жители бежали. Как и другие, внезапно опустошённые, их двери открыты на сломанных петлях, на мёртвых лужайках, заросших таянием снега, разбросаны странные кусочки мебели и одежды. Ярко окрашенные керамические осколки засоряют тротуар, где конвой останавливается, чтобы повернуть, проволочная рама абажура заклинилась в дупле корня дерева; остатки диванных подушек валяются на крыльце, где рядом с ними лежит стиральная машина. Осколки стекла цепляются за рамы разбитых окон. Кое-где линия дыр в расколотом сайдинге или в выдолбленном кирпиче свидетельствует об огне автоматического оружия. Невозможно сказать, сколько урона было нанесено андройдами, сколько мародёрами и двуногими хищниками, которые последовали за ними. Когда они движутся к центру города, начинают появляться признаки жизни. На заброшенной парковке жилого комплекса пара десятилетних мальчиков и кокер-спаниель гонятся за фрисби под бдительным взглядом седой женщины с пистолетом, привязанным к бедру. Над ними — прачечные гирлянды из верёвок, натянутых между балконами, детские свитера в ярко-розовых и жёлтых тонах, рабочие рубашки, женская ночная рубашка из выцветшего чёрного атласа и кружева. По краям одного из зданий красной краской провозглашено: ≪Иисус возвращается! ≫ под грубо нарисованным изображением бородатого мужчины в халате. Фигура размахивает мечом одной рукой, раскрытой книгой другой. — Вы знаете, фанатики пугают меня так же сильно, как и андройды, — тихо говорит Мэгги. — Проклятые металлисты могут оттолкнуть нас назад к средневековью, но шизики, которые услышали, как Бог говорит с ними от тостера, удержат нас там. — Они начинают откапываться. Возможно, нам тоже придётся с ними бороться. — Иронично, не правда ли? Сначала мы подавляем восстание рабов; затем нам придётся кормить львов фанатиками и самозваными пророками. — Бедные львы. — Рот Кирстен изгибается в непроизвольной улыбке. — Вы знаете, что Дакота никогда не позволит нам сделать это с невинными животными. — Или Такома. Он тот, кто любит кошек. — Мэгги наклоняется вперёд и стучит водителю по плечу. — Мы добираемся до людей. Запустите ленту. Кирстен знает, чего ожидать, но звук её собственного усиленного голоса всё ещё шокирует. Внешние динамики грузовика на мгновение трещат и потрескивают, затем гремит: — Внимание! Внимание, пожалуйста! Это Кирстен Кинг, выступающая от имени правительства Соединённых Штатов. Перепись будет проведена сегодня и завтра в городской аудитории. Всех граждан просят сотрудничать в определении потребностей гражданского населения и в восстановлении гражданских институтов. Спасибо за вашу помощь. — Запись повторяется снова и снова. Поскольку они приближаются к пересечению пригорода и делового района, признаки жилья становятся более распространёнными. Кое-где проезжают пешеходы или велосипедисты. Человек на муле, двойная корзина с зимними яблоками, подвешенными на холке, становится неофициальным блокпостом, когда его гора внезапно останавливается посреди перекрёстка, очевидно напуганная странными, квадратными металлическими предметами, нависшими над ним. Ведущий водитель успевает свернуть ко времени, и на мгновение Кирстен оказывается лицом к лицу с настороженным зверьком, его рвение отчётливо слышно даже сквозь пуленепробиваемое стекло и стальные стены БТРа. Затем её конвой проносится мимо, оставляя всадника отчаянно дёргать поводья существа. — Для вас есть пророчество, — криво замечает Мэгги. — Джип будущего. Их маршрут ведёт их мимо длинных кварталов Wal-Mart. Сам магазин стоит в стороне от улицы, его массивная громадная темнота сквозь стальные рамы разбитых дверей. Тем не менее, его автостоянка была превращена в открытый рынок, где на асфальте собралось около сотни палаток из дерева и фанеры. Многие из них стоят пустыми, и Кирстен воспринимает это как обнадёживающий признак того, что владельцам сообщили о том, что их просили в Городскую аудиторию подсчитать и идентифицировать. Другие всё ещё открыты для бизнеса. Рука с одной стороны держит животное с длинной мохнатой шерстью, будь то овца или шерстяная коза, в которой она не может быть уверена. Другой предлагает стопки консервов, похищенных из самого Wal-Mart или других продуктовых сетей; третья же показывает велосипеды двойного ранга, тяжёлая цепь проходит через их задние колёса в скобу, вбитую в тротуар на каждом конце линии. Под знаком, который объявляет пассажира «Тейлор», женщина сидит у старомодной швейной машины с педалями, неуклонно подавая одежду из фланелевой клетчатой ткани под иглой, в то время как мужчина, очевидно её клиент, стоит в своих штанах и майке. Он крепко держит курицу под одной рукой. Цены нигде не опубликованы. Кирстен видела подобные рынки в Северной Африке и в некоторых частях Латинской Америки. Большинство из них были, по крайней мере, частично туристическими ловушками, предназначенными для того, чтобы приносить американские доллары и немецкие марки, привлекая местным бизнесом лишь случайно и в небольшом объёме. И здесь, на пустынной стоянке, самая богатая, самая энергичная экономика в истории мира сводится к обмену яиц на украденное одеяло или починку порванного рукава. Холодный ком страха застывает в её животе. С этим приходит осознание того, что до сих пор она признавала только две возможности: либо они все умрут, что казалось гораздо более вероятным исходом; или они выживут, пройдут через трудный период, возможно, годами или около того, пока общество не сможет вернуться к чему-то вроде нормального состояния. Конечно, некоторые вещи были бы другими, число мужчин резко сокращалось в течение одного или двух поколений. Балансы сил будут смещаться. Но она никогда по-настоящему не сомневалась в том, что достаточное количество технологий и техников для их эксплуатации сможет выжить, чтобы мир снова стал достаточно комфортным. До нынешнего момента. И холод становится всё более холодным жжением внутри неё. Она, Кирстен Кинг, является должным образом созданным губернатором этих людей, ответственной за их безопасность и благополучие в мире, где безопасность отсутствует, а благосостояния достаточно, чтобы приготовить курицу по бартеру или уберечь семью от замерзания за ночь. Возможно, у неё под рукой нет атомных боеголовок, но бремя чужой жизни не меньше для этого. ≪Боже мой, как Клинтон сделал это? Или Кеннеди? Как это сделал кто-то из них, кто имел чувство долга перед своим народом? ≫ В последних нескольких кварталах перед Аудиториумом они сталкиваются с реальным движением, и конвой замедляется до ползания. Есть пикапы с сельской местности; больше велосипедов; вагон лошадей или два. Спасённый от углублений сарая или исторического дома, багги девятнадцатого века со сложенным кожаным верхом проезжает их в умном ходе, сопровождаемый подростком на скейтборде. Большинство людей, однако, путешествуют пешком, некоторые с маленькими детьми, почти все с длинным ружьём или пистолетом, привязанным к бедру или подмышкой. Все должны управлять перчаткой из тяжело вооружённых и бронированных депутатов, размещённых у временных ворот трубного ограждения и ураганного ограждения. По большей части они машут личным оружием, хотя никто не проходит, не обнажая горло и не подвергаясь сканированию металла. Линия БТРов проходит через одно транспортное средство за раз, войска и водители проверяются так же тщательно, как и гражданские лица. Кирстен долго спорила со светлым полковником, командовавшим депутатом, по этому поводу, и, наконец, ему пришлось отдать приказ, чтобы он относился к её конвою точно так же, как и к гражданскому транспорту. Если она должна была руководить этими людьми — и мысль об этом не давала ей спать большую часть ночи — она должна была подавать пример. Она должна была быть первой и самой заметной, чтобы соблюдать закон. Мэгги, сидевшая рядом с ней, поклялась защищать и защищать Конституцию Соединённых Штатов и подвергать свою жизнь опасности сделать это. Кирстен никогда не приходило в голову, когда она давала ту же клятву, что и самый младший член кабинета Хилари Клинтон, что её когда-либо попросят сделать то же самое. Ироничная улыбка касается её рта. И последний и самый меньший, и единственный, кто остался в живых, может сделать то, что должно быть сделано. У дверей её эскорт образует оцепление вокруг неё, винтовки наготове, глаза смотрят на толпу, которая поворачивается, чтобы посмотреть. Мэгги, идущая позади, держит своё оружие рядом с собой, не открыто угрожая, но, тем не менее, готова. Странно, как это может сделать её неудобной, если бы это был кто-то кроме Мэгги. За всю свою жизнь она никогда не брала в жертву чью-либо любовницу — вряд ли думала о том, чтобы иметь кого-то из своих, а тем более брать чужую — но она доверяет Мэгги буквально своей жизнью, а не только ради Дакоты. Толпа шепчет, когда они проходят, и она ловит мимолётные обрывки их комментариев: —… Послушай, сынок, это командир из шайеннов… —… Наш президент сейчас… —… яйцо киборга… —… Я думал, что она будет выше… Из двери вырывается песня, и Кирстен поднимает руку, чтобы остановить своё окружение. Рядом со входом на складном стуле сидит мужчина, на коленях стоит гитара и складка джинсовой ткани, где должна быть оставшаяся левая нога. Его длинные седые волосы связаны на затылке кожаным ремешком; солнцезащитные очки скрывают его глаза. Мелодия старая, баллада из междоусобной англо-шотландской границы во времена первой Елизаветы, но слова новые. По всему мосту она бежала быстрее любого оленя, в её руке был гранатомёт. И в её сердце не было страха. По всему мосту она бежала, быстрее, чем любая лань. За ней бежали и её самые быстрые друзья, Великодушные. Есть ещё несколько строк, подробно описывающих уничтожение армии андройдов на дальнем берегу Шайенна, восхваляющих доблесть Дакоты, её собственной, Мэгги и Такомы. Холод вокруг её сердца вернулся, ледяной холод и с ним паника. Только перспектива позора в глазах Мэгги и Дакоты удерживает её укоренившейся на бетонном полу аудитории, улыбкой на её лице, которая кажется ей такой же твёрдой, как у трупа. ≪Боже, помоги мне, эти люди думают, что я герой. Настоящий, как Дакота и Мэгги. Что мне делать? Как я могу соответствовать этому? ≫ После того, что кажется вечностью, песня подходит к концу. Бог преуспевает, теперь наш Президент. Наша жизнь и безопасность всех. И её спутники в борьбе дадут честь яркому падению. Кирстен хлопает в ладоши с остальной толпой, её лицо пылает. — Гарри, — кричит кто-то, — ты знаешь, кому ты поёшь? — Я пою тебе, ублюдок! — возвращает музыкант. — Только ты слишком дешёв, чтобы выдержать меня с пивом, Тодд Рико! — Это должно выдержать у вас пиво или два. — Мягкий голос позади неё, и Мэгги смотрит, как Кирстен снимает наручники с каббатой и бросает их в шляпу на полу рядом с Гарри. Сердце Кирстен сжимается; у неё нет драгоценностей, а деньги бесполезны. Единственное, что она имеет ценное — это пистолет, который она носит под своей курткой. Медленно она её расстёгивает и тоже кладёт к ногам певца. — Спасибо за хорошую песню, Гарри, — говорит она. — Возможно, вы сможете снова спеть это, когда Дакота Риверс тоже это услышит. Глаза певца резко округляются. — Подождите. Я знаю ваш голос. Она делает маленький, уничижительный жест, резко останавливается. То, что раньше не было очевидным, теперь есть; человек не может видеть. — Наверное, нет, — тихо говорит она. — Вы Кинг, — одинаково тихо говорит он. — Я слышал вас по телевизору. Затем она кивает, чувствуя себя глупо: — У вас хороший слух. Должно быть, это было несколько месяцев назад. — Нет, я помню голоса. Я потерял зрение ещё в '03 году в Багдаде вместе со своей ногой. Имплантат не брал. Она хочет остановиться и поговорить с ним, спросить, всегда ли он был певцом и как он пережил восстание, но капитан подталкивает её за локоть вперёд, в огромную пустоту зрительного зала. — Мэм. Люди выстраиваются в очередь. Вместо этого она снова благодарит Гарри, пожимает ему руку, и уходит. Позади себя она слышит звук маленьких предметов, падающих в его шляпу; он заработал своё пиво и больше этим днём. Она говорит: — Это было щедро с вашей стороны, Мэгги. Я знаю, что пистолет очень много значит для вас. Мэгги только пожимает плечами. — У меня есть другой; я никогда не ношу пару. Этот пистолет, тем не менее, должен прокормить его в течение месяца или более — намного больше, если он добавит историю о том, как он его получил. Вы становитесь легендой. — Вы тоже, — отвечает Кирстен. — И я не думаю, что вам это нравится лучше, чем мне. Дакота будет… — Она делает паузу, ища слово. — Смущённой, — заканчивает она вяло. — Попробуйте «действительно разозлённой», — говорит Мэгги. Внутри комната была оцеплена в проходах верёвкой и опорами. Огромные знаки с буквами проходят через стены: A-B, C-E, вплоть до XYZ на противоположной стороне. Солдаты в форме, все офицеры из подразделения по подсчёту бобов, сидят за длинными столами со стопками юридических карточек и карточек с записками. Медленно просеивающиеся люди находят свои инициалы и образуют линии, все одновременно разговаривают, многие указывают на Кирстен, где она стоит с Мэгги и Будро, в своём обычном воплощении, в передней части комнаты. По её оценкам, на полу должно быть несколько тысяч, а снаружи — больше. — Вы собираетесь поговорить с ними? — спрашивает Будро. — Нет, я не планировала… — Вы действительно должны, вы знаете, — говорит Мэгги. — Назовите это завоеванием сердец и умов. Мы получим намного лучшее сотрудничество, если люди будут думать, что они делают своему президенту личную услугу. Она стреляет в Мэгги иссушающим взглядом, но принимает рупор от Будро. — Всё в порядке. Очистите мне место на столе. Они все думали, что я буду выше. Медленно толпа успокаивается. Со своего места на центральном столе Кирстен может разглядеть бдительные, нетерпеливые, раздражённые лица. Одна молодая мать отскакивает от плачущего ребёнка; человек со скучающим выражением лица с нетерпением хлопает шляпой по бедру. Сердца и умы. — Добрый день, — говорит она, её голос эхом отдаётся от высоких стен, искажённый и жестокий в её собственных ушах. — Как многие из вас знают, я Кирстен Кинг, и, насколько нам известно, я единственная выжившая из президентского кабинета в Вашингтоне. Мне нужна ваша помощь. Мы отбили серьёзную атаку андройдов и их союзников, но пока не победили их. Там гораздо больше, откуда они пришли, и люди сотрудничают с ними. Мы до сих пор не знаем, чего они хотят или кто несёт ответственность за восстание. Это те вещи, с которыми нам придётся иметь дело. Жители Рапид-сити и войска авиабазы Эллсворта пролили свою кровь на шайеннах, чтобы сохранить нас живыми и свободными. Наша обязанность теперь состоит в том, чтобы сохранить наши законы и нашу Конституцию живыми и свободными, чтобы быть уверенными, что мы не впадём в анархию и не станем силой. Это означает, что мы должны сделать такие вещи, как выборы мэра и Совета Рапид-Сити. Это значит, что нам нужны адвокаты и судьи. Нам нужна свободная торговля по справедливым ценам, и нам нужны сотрудники по поддержанию мира, чтобы он не стал спекулятивным. Если у вас есть особые навыки, если вы хотите работать в офисе, сообщите об этом переписчикам. Кирстен делает паузу, и тишина лежит вокруг неё. Ни слова, ни шаркающая нога не нарушает тишину. Лица, обращённые к ней, серьёзны, некоторые явно обеспокоены, все решительны. Сердца и умы. — Вы — свободные люди Соединённых Штатов. Вы живёте в стране, основанной на законе и идее, что каждый человек ценен. Потребность в законе никогда не была больше; каждый человек никогда не был более ценным. Я прошу сегодня о вашей помощи в восстановлении нашей нации. Мы никогда не сможем вернуться к тому, что у нас было; слишком много было потеряно. Слишком много было потеряно. Но мы можем начать сегодня, чтобы подтвердить нашу Конституцию и наши законы. И с ними мы снова сможем стать нацией, способной противостоять любому врагу. Я прошу вашей помощи в этой работе. Да здравствует свобода! И да здравствует свободный народ Соединённых Штатов! Она опускает рупор, ошеломлённая, глядя на море лиц. ≪Боже мой, откуда это взялось? ≫ У неё едва хватает времени для размышлений, прежде чем волна звука обрушивается на неё с криками: — Свободный дом! Свободный дом! Свобода! — Смешанный с: — Кирстен! — И: —Эллсворт! — Падающими на неё в рёве. Затем из-за крика она слышит чистые аккорды двенадцатиструнки слепого Гарри, выбивающего ритм. Постепенно толпа успокаивается, и он начинает петь. Когда я шёл по этой полосе шоссе, я увидел над собой бесконечное небо. Я увидел под собой золотую долину. Эта земля была создана для нас с тобой. Когда он входит в хор, толпа присоединяется к нему, хлопая и топая. Эта земля — твоя земля, эта земля — моя земля, От Калифорнии до острова Нью-Йорка, От леса красного дерева до вод Гольфстрима. Эта земля была создана для тебя и меня. Стихи продолжаются и заканчиваются. Никто из живущих никогда не сможет остановить меня, когда я иду по своей дороге Свободы. Никто из живущих не может заставить меня повернуть назад. Эта земля была создана для тебя и меня. Последний припев заканчивается крещендо криками и мятежными криками, стук рук и ног сотрясает пол, как землетрясение. Когда музыка исчезает, Кирстен на мгновение молчит, затем поворачивается, чтобы уйти. Её колени дрожат так сильно, что она едва не падает, избегая толпы восхищённых офицеров, которые все говорят одновременно. Это слишком. Шум ликующей толпы стучит в неё, в её уши, в её разум. Перебор. Проходя мимо офицеров и её испуганной охраны, она проделывает запасной выход к уединению на открытом воздухе.