The Growing/Растущий

1 — ЛАДНО! ЛАДНО! — Это мужской голос, богатый и резонансный. Он выходит из-за мудрых шпилей, чёрные кудрявые волосы и блестящая на солнце борода, блестящий от пота, покрывающего его голую грудь и жёсткие мышцы рук и плеч. Он высокий, выше её и сделан как борец. На мгновение он выглядит так, как будто он может быть сделан из бронзы, что-то, над чем Микеланджело или Бернини насмехались над своими бескровными покровителями, спотыкающимися по залам Латеранского дворца. Затем застенчивая улыбка расколола его лицо, и его руки раскрылись по бокам. — Мне жаль. Это был твой винрог? Я думал, что после этого может быть кошка, вот и всё. — Да, — говорит Кода, более справедливо: дуло её пистолета никогда не сдвигалось с цели на его живот. — Я… я следила за ним пару миль или около того, сейчас. Со спины по ту сторону этого дерева. Продолжай, будь хорошим мальчиком. Брось это. — Смотри, — говорит он, заискивающая улыбка никогда не покидает его лица. — Ты преследовала его, я стрелял в него. Поделим? В данных обстоятельствах это не плохая сделка. Половина антилопы по-прежнему значительный приз. — Хорошо, — говорит она, опуская винтовку, не отрывая пальца от спусковой скобы. — Я помогу тебе разделать его. Возможно, ей придётся положить пистолет, но у неё всё ещё будет нож в руке. Внезапный блеск в карих глазах мужчины говорит ей, что он понимает и не обижен. Казалось бы, далеко от этого. Он протягивает одну огромную лапу к ней. — Ариэль Кригесманн. Зови меня Ари. — Хорошо, — говорит она, переводя 30.06 на левую руку и предлагая ему правую. — Риверс Кода. Он не выдаёт никаких признаков узнавания имени, просто кивая в знак подтверждения. Его пожатие крепкое, но не сокрушительное схватывание, которое она встречала у мужчин, чтобы доказать, что они мачо. — Добро пожаловать на Лось Маунтин, мэм. — Он указывает на линию холмов, которые поднимаются на запад через мили лугов. Пики хребта Лука Медицины поднимаются в небо за ними, сверкая даже сейчас поздним снегом. — Кода! — Из-за них раздаётся крик, прерываемый яростным лаем. Ази простирается на расстоянии от деревьев, Кирстен идёт медленнее, её собственное оружие наготове. Бродячий Стетсон Коды садится на её голову, отбрасывая жёсткие тени на её лицо. — Ты в порядке? Кригесманн бросает взгляд между ними двумя. Одна бровь наклонилась вверх, он спрашивает: — Друзья? — Друзья, — подтверждает Кода, нисколько не сожалея о том, что сделала резервную копию. — Ази, — говорит она, — Энни, познакомьтесь с Ари. Мы собираемся разделить ужин. Быстро поглядывая под ресницами на Коду, Кирстен протягивает свободную руку, и Ази позволяет быстро почесать голову и ёрш. — Хороший пёс, — восхищённо говорит Ари, поворачивая свою тысячу-ваттную усмешку к Кирстен. — Ты хорошо заботишься о своих дамах, мальчик? — Нужна помощь? — спрашивает Кирстен, стаскивая их рюкзаки с плеч. Ази растягивается рядом с ними, язык болтается. Кода качает головой, и Кирстен опускается, скрестив ноги, на импровизированный пинёк, винтовку всё ещё держит на коленях. Кода кладёт своё оружие и достаёт нож, который висит у неё на талии. Стоя на коленях рядом с антилопой, а теперь всем её изяществом и красотой, тихо начинает петь: Татокала, мисакалаки. Антилопа, младший брат, быстрый бегун, мы благодарим тебя за то, что ты дал нам жизнь, чтобы мы могли жить. Иди по Голубой дороге в мире. Пусть у тебя будет зелёная трава и чистая вода, ты можешь бежать вечно. Хан! — Хан, — мягко повторяет Кирстен. Она видела, как Дакота делала это раньше, и может понять смысл молитвы, если ещё не все слова. Кригесманн слушает с уважением, его глаза опущены. Подняв глаза, он спрашивает: — Это был лакотский, не так ли? Ты традиционная? Она кивает, наклоняясь к своей работе, вскрывая антилопу, выбирая печень и почки для Ази, который подходит к её свистку и с очевидным удовольствием садится за еду. Ариэль переводит взгляд с Коды на Кирстен. — Вы обе? — спросил он. — Мы обе, — отвечает Кирстен. Тон её голоса абсолютно авторитетен, и Кода молча улыбается. Перевод: держись подальше от моего газона. — Я могу вскрыть его. — Кригесманн пожимает плечами невозмутимо. — Моя община тоже довольно традиционна. — Сообщество? — Нас около пятидесяти, в основном из Каспара. Группа из моего банка была здесь на снегоступах, каталась на снегоходах и тому подобное, когда началось восстание. С тех пор мы подобрали ещё нескольких выживших. — Твой банк? — Кода недоверчиво смотрит на него. — Первый американский. Я бухгалтер. Или был. — Ты не похож на банкира, — говорит она прямо. — Это потому, что ты не видела меня в пиджаке и галстуке. Видишь, что? — Он улыбается и указывает на один глаз. — Это настоящий капиталистический проблеск. Он либо удивительно неискренен, либо старается изо всех сил быть очаровательным. Кода знала очень мало неискренних банкиров в своей жизни. Нет, на самом деле. Она ждёт что то, что почти наверняка будет дальше. Оно делается. Кригесманн садится на пятки и вытирает пот со лба, его рука окровавлена до запястья. — Скажите. Почему вы двое не вернётесь в лагерь? — Ази отрывается от своего пира, рычит и откидывает уши, а Кригесманн смеётся. — Всё хорошо, мальчик. Трое из вас. Я не знаю, куда вы направляетесь, и я не буду спрашивать, но вы можете провести ночь под крышей. У нас есть генератор. И у нас есть горячая вода и душ. — Спасибо, — равномерно говорит Кода, — но нам нужно идти дальше. — И нам тоже, — говорит он, и его голос становится серьёзным, — есть пара больных детей. То, как ты разделываешь эту тушу, ты либо профессиональный мясоруб, либо врач. Мы будем признательны, если ты посмотришь на них. И мы отправим вас с полным пакетом, когда вы уйдёте. — Ваши дети? — Девочка моей сестры и пара других. У них были какие-то пятна несколько недель назад, прежде чем наступила погода. Теперь, как будто они постоянно простужаются. Пятна и затяжная респираторная инфекция. Все виды несчастных вещей могут произойти после кори или ветряной оспы. В связи с почти полным исчезновением многих детских болезней всё больше родителей предпочли избежать возможных побочных эффектов вакцинации. Хуже всего может случиться скарлатина. Не хорошо. — У тебя есть какие-нибудь антибиотики? — То, что было в аптечке в ложе. Они ушли. И, вероятно, неправильно и чрезмерно. Она смотрит на Кирстен. — Что насчёт этого? — Хорошо, да, — говорит Кирстен. — Это далеко? Кригесманн указывает на восходящие склоны горы Лось вдали. — Около трёх часов, может быть, чуть меньше. Кода вытирает кровь со своего ножа о траву, затем собирает горсть стеблей, чтобы очистить его более тщательно. — Я порежу столбы. Так или иначе, мы шли таким путём; мы не потеряем время, если останемся на ночь. Десять минут спустя грубо разделанная антилопа надёжно привязана к прямой ветке осины. Кода берётся за один конец, Кригесманн — за другой. Ази шагает рядом с ними, когда они отправляются через просторы прерии, Кирстен шагает с винтовкой, всё ещё зажатой в сгибе её локтя. Тени удлиняются, когда солнце начинает скользить за горами, и ветер становится прохладным. Облака затемняют горизонт на юг. Над ними парит ястреб, крылья и хвост расправляются, когда он обтекает потоками воздуха. Его зов доносится до них, острый и яркий, как сталь. Кригесманн смотрит с восхищением на лице. — Красный хвост, — говорит он. — Здесь их много. Беркутов тоже. Только вы называете их пятнистыми орлами, не так ли? — Ванле глешка, — отвечает Кода. — Викан. — Верно, — говорит Кригесманн и продолжает идти. Сумерки лежат вокруг них, когда они достигают ложи. Кирстен хромает последние мили или около того, и даже мышцы Коды начинают напрягаться. Мысль о горячей воде, поначалу слабое искушение, переросла в огромную одержимость. Дымящаяся вода. Настоящее мыло. Стоять под душем, пока брызги стучат по её коже, отдирают узлы от её шеи и кожи головы. Ванны в течение последних нескольких дней были упражнениями на выносливость в холодной воде, гигиенически адекватными, но далёкими от комфортных. Ещё дальше от утешения. ≪Я бы убила за горячую ванну. Нет, не убила. Может, покалечила кого-нибудь. Начиная здесь с Hunk-мальчика≫. Ограждение блокирует их путь примерно на полпути к горе. Туго натянутая цепь, протянутая поперёк дороги до колен, продвигала движение больше, чем велосипед. Обе половины ворот стоят в вертикальном положении, слабая красная ржавчина собирается вокруг его гаек и болтов. Кода не видела никаких следов проезда транспортного средства, никаких двойных колей расплющенной травы в прерии, никаких следов шин на участках тротуара, размытых снегом и дождём последних месяцев. Предполагается, что гости и персонал курорта рано израсходовали бензин и с тех пор не удосужились опустить двойные планки. Дежурный караул, едва ли не больше чем силуэт в темноте, хрюкает и машет Кригесманну. Кода может различить форму винтовки, прислонённой к двери будки, движение его головы, когда его взгляд следует за ними по цепи и на заросшую обочину дороги, неподвижно глядя, когда они направляются к последнему, крутому Восхождению. Возможно, это антилопа, которую он находит такой интересной. Опять же, возможно, это не так. Свободной рукой Кода отпускает пистолет в кобуру и наблюдает, как Кирстен украдкой делает то же самое. — Держитесь там, дамы, — весело говорит Кригесманн. — Мы почти тут. — О, боже, — отвечает Кирстен ровным голосом. — Ты в порядке? — Кода останавливается, чуть не потянув за плечо Кригесманна. Он резко останавливается, на его лице появляется странное выражение. Кода легко кладёт руку на руку Кирстен. — Ты всё ещё в порядке с этим? — Да. Мы почти тут. Давай сделаем это. Кода долго молчит, потом: — Если ты уверена. В ответ Кирстен кивает, и они возобновляют восхождение. Кригесманн ничего не сказал, только смотрел. ≪По крайней мере, — размышляет Кода, — это должно было объяснить ему одну или две вещи. — Она улыбается себе. — Здесь нет браконьерства. И я не имею в виду антилопу≫. «Тут», когда они прохаживаются вокруг последнего болезненно крутого обратного пути и выходят на более или менее ровную вершину горы, представляет собой растянувшееся центральное здание, окружённое дюжиной или около того меньшими домиками, расположенными среди вековых сосен и бальзамов. Некоторые показывают силуэт А-образной рамки, популярный для домов отдыха сорок лет назад. Другие, как основной объект, построены из брёвен красного дерева и обёрнуты в стекло от пола до потолка и палубы как минимум на трёх уровнях. Через окна Кода мельком видит кожаные диваны, сосновые столы, полированные золотым сиянием, ковры навахо, свисающие со стен. В общей комнате, кажется, передвигается дюжина или около того людей, но Кода не может их ясно видеть. Это как раз то место, где группа состоятельных пригородных жителей могла бы заняться в течение пары недель этими зимними видами спорта, наслаждаясь обслуживанием номеров по утрам и лыжными инструкторами по ночам. Именно в таком месте она никогда не была бы застигнута мёртвой до войны. Это ещё неизвестно, что его выжившие жители сделали это. Кригесманн ведёт их к задней части, где среди гаражей стоит здание без окон, пара сараев и другие служебные здания. — Мясной шкафчик, — говорит он, снимая шест с плеча. — Я повешу это, тогда мы получим некоторый ужин. Мы можем закончить разделывать его утром. Посмотрев на него, Кода спрашивает: — Где ваши ветряные мельницы? — Внизу по долине на другой стороне горы, — отвечает Кригесманн из холодного дома. Конденсат вырывается из двери, хотя температура начала быстро падать с наступающей темнотой и увеличением высоты. — Первоначально предполагалось, что это место будет вне уединения — вы знаете, сады для медитации, местные гуру, игра на барабанах и тому подобное. Хотя денег там не много, и банк завёл собственность. — Вы исключили это, ты имеешь в виду, — внезапно говорит Кирстен. Она не говорила с тех пор, как они прошли мимо ворот, и Кода резко на неё смотрит. — Если ты хочешь выразить это так. — Кригесман пожимает плечами, ухмыляясь. — Мы называем это — называем это — принимать на себя бремя инвестиций. Trs, trs обидчивый и всё такое. — Он виляет пальцами на неё, выходя из шкафчика, закрывая за собой дверь и запирая её на замок. — Добрый, более мягкий захват, с полноцветными брошюрами и множеством западных картин на стенах. — И ты управляешь этим местом, как ты управлял банком? — Более или менее. Большинство людей здесь работали на нас раньше. Остальные, охотничьи вечеринки, которые были здесь, когда началось восстание, лыжники, рождественские отдыхающие тоже были почти всеми деловыми людьми. Они говорят на нашем языке. Кирстен жестом указывает на запястье и цепь. — Ты распределяешь еду? — Не енотам и росомахам. Или медведям. Пару лет назад годовалый гризли как-то забрёл в вестибюль. Напугал половину гостей и себя за десятилетний рост. С тех пор мы укрепили двери и заперли всё на первом этаже. Это не неразумный ответ. Енотам не нужны большие пальцы, чтобы открывать двери и заходить в кладовые, а медведи и росомахи печально известны тем, что совершают набеги на запасы продовольствия для отдыхающих. У росомах, особенно, есть неприятные привычки, которые загрязняют всё, что они не едят и не увлекают своим чрезвычайно острым мускусом. Благодаря политике сохранения и работам по лесовосстановлению, выполненным при двух последних федеральных администрациях, они восстановили свои позиции вдоль хребта Скалистых гор и в северном ряду штатов, граничащих с Канадой. С почти истреблением человеческой популяции их диапазон, вероятно, будет расширяться ещё больше. Объяснение Кригесманна правдоподобно, имеет превосходный смысл и всё ещё оставляет Коду со смутным чувством беспокойства. Она не может понять, как это сделать, и её левый мозг отказывается разбирать информацию на точные данные и выводы. Что-то в Кригесманне беспокоит её, за исключением её общего отвращения к тому типу солипсизма, который он представляет в старом стиле, и, честно говоря, у неё нет никаких твёрдых доказательств этого, за исключением его бесцеремонного презрения к духовному сообществу, чья собственность принадлежит его банку. (Банк его семьи? Есть это повторяющееся «мы»), очевидно, справился не только хорошо, но и добросовестно. Что бы это ни было, это не может быть её заботой. У них с Кирстен будет хороший ужин, она будет смотреть на детей по запросу, и они вернутся на тропу завтра после ночи в удобной кровати, богаче на половину антилопы. Тем не менее, она собирается спать в сапогах, держа одну руку на пистолете. Кригесманн отправляется по мощёной камнем дорожке к задней части ложи, машет им перед собой с преувеличенным почтением и небольшим поклоном. По воздуху разносится запах мяса и трав вместе с запахом выпечки кукурузного хлеба. Желудок Кирстен громко грохочет, и Кода улыбается ей сочувственной улыбкой. Какими бы ни были этические недостатки их хозяина, его семьи и корпорации, они, очевидно, сумели выжить. Как и в любом таком анклаве, они собрали скот, какой могли, и совершили набег на супермаркеты и склады. Возможно, она сможет обменять свои ветеринарные услуги на немного кукурузной муки и муки, может быть, даже вьючного коня. Дверь открывается на большую приёмную площадку, сложенную картонными коробками почти до потолка. Некоторые из них кажутся пустыми, но большинство, всё, от консервированной фасоли и помидоров до желудочных кислотных средств, всё ещё скреплены. Кода оглядывается на Кригесманна. — Ты в значительной степени очищаешь Каспар, или как? — Или что. Мы также пустились в Боулдер, пока не кончился газ. — Насколько это плохо в Каспаре? — спрашивает Кирстен, её глаза бегают по грудам припасов. Кода почти видит цифры, льющиеся каскадом в её голове. Сколько беженцев в Элк Маунтин? Как долго это будет их кормить? Как долго они будут охотиться на других выживших? — Это плохо, — отвечает Кригесманн, морщась. — Ещё хуже в Боулдере. Много-много дройдов для такого места на природе. — Похоже, у тебя здесь достаточно, чтобы сделать тебя ненадолго. — Да. Мы также нашли немного семян и кое-что на ферме. Мы начали выращивать, что можем. Кода поднимает бровь на него. — Это что-то вроде банковского перехода, не так ли? — Я не делаю грязь. — Кригесманн улыбается ей улыбкой. — Я охочусь. — Намного веселее. Он стучит в дверь, ведущую на кухню. — Эй! Я вернулся! Есть компания! Женщина, открывающая дверь, стоит не намного выше, чем Кирстен, но ноги ниже её шорт для бега коричневые и мускулистые. Её майка не делает ничего, чтобы скрыть мышцы на прессе; сухожилия в её руках и запястьях дрожат под загорелой кожей. Её серые глаза скользят мимо Кригесманна, едва признавая его. Однако её взгляд задерживается на самой Коде и Кирстен, благодарных, но холодных, почти в стороне. Она дарит Кригесманну крепкую улыбку. — Итак, я вижу. Я Таня Кригесманн. Входите. Вы как раз к ужину. — Сестрёнка, это Дакота Риверс. Доктор Дакота Риверс. И познакомьтесь с Энни… — он делает паузу, его рука описывает маленькие кружки в воздухе. — Риверс, — твёрдо поставляет Кирстен. — Доктор Энни Риверс. — Забавно, — говорит Кригесманн, — вы не похожи на сестёр. Это либо сухой юмор, либо глупость; Кода выбирает первое. — Мы нет. Хотя мы голодны. Погоня за этой антилопой прямо в твои глаза была тяжёлой работой. Таня изумлённо фыркнула. Она говорит: — Ари хорошо стреляет. Особенно, если ему не нужно выходить из задницы, чтобы сделать это. — Она указывает на двойную распашную дверь, стальную, обшитую и усиленную внизу для официантов с полными руками. — Ужин здесь. Она ведёт их через кухню, всё ещё оборудованную, чтобы накормить, возможно, сотню гостей. Кастрюли промышленного размера свисают с направляющих, прикреплённые к потолку; раковины, все блестящие, стальные, глубокие и длинные, как ванны. На одном конце полированного соснового верстака остаётся стряхивание муки, которое в любом другом месте могло бы сойти за банкетный стол. Кирстен идёт между Кодой и Таней, её плечи втянуты, руки на ремнях её рюкзака. Сознательно или нет, она, кажется, старается не трогать что-либо в комнате, и струйка памяти всплывает в уме Дакоты. Персефона в преступном мире, осуждённая остаться, если она ела или пила со стола Аида. На полсекунды она рассматривает болты здесь и сейчас. Рядом с ней, чувствительный к её настроению, скулит Ази, и она наклоняется, чтобы погладить его. ≪Еда первая. Затем ванна. Если мы всё ещё почувствуем себя напуганными, мы можем уйти до рассвета, никто не станет мудрее≫. Кухня выходит в столовую, её столы всё ещё покрыты белыми призраками. В затемнённом вестибюле пещерная комната с открытыми стропилами, чучелами голов животных перемежается со стенами. Есть олень и лось, медведь и буйвол. Пара рогов лося над мантией тянется почти на ширину большого камина. Через окно Кода видит, как полдюжины детей гоняют мяч по дорожке, растягивают его между ног и затем бьют ногами. Женщина медленно следует за ними, её тело сильно беременно. Её лицо, немного раздутое от близости её времени, кажется умиротворённым в угасающем свете, её руки сжаты под её грудями, когда она шагает. Золотистый ретривер прогуливается по тропинке, курсируя между ней и детьми. Ази, его, наконец, уколол интерес, бросается к окну и издаёт резкий лай. Ретривер озадаченно оглядывается вокруг, затем возобновляет заботу о своей человеческой семье. — Должны ли мы выпустить его? — спрашивает Таня, проводя рукой по спине Ази. — Или вы бы предпочли, чтобы он был с вами, так как он не знает местность? — Его ноги тоже устали, — говорит Кирстен с улыбкой. — Давайте дадим ему отдохнуть. Меньшая комната ведёт от вестибюля к одной стороне очага. Бутылки всё ещё выравнивают стену. За антикваром бар из орехового дерева, но половина полок стоят пустыми. Истощение началось и среди стеклянной посуды; стебли александра и виски, висевшие над барной стойкой, показывают сколы на некоторых ободах, и здесь многие, похоже, отсутствуют. — Так устроена семейная столовая, — говорит Кригесманн, поворачиваясь, чтобы открыть дверь, высеченную линией перепелов, молодые натянуты между родителями, пробираясь сквозь джунгли колумбина и люпина. Сдержанный знак рядом с косяком называет его Кови. — Раньше это был VIP-клуб. По-прежнему, так сказать. Комната ярко освещена лампами и свечами. Семеро человек сидят за длинным столом в центре, глядя на них, когда они входят. Таня пересекает небольшую комнату с буфетом и начинает расставлять ещё два места, пока её брат представляет их. — Мой папа, Юлиус Кригесманн. — Мужчина, сидящий во главе стола, с белой бородой и безупречно подстриженными волосами, кивает в знак приветствия. — Моя мама, Гарриета. — Гарриета выглядит на десятилетие моложе своего мужа; на самом деле не намного старше её сына. Кирстен улыбается ей, пробормотав: — Ботокс, — так тихо, что даже Кода едва слышит её. Другая сестра, Диотима, которая, очевидно, является матерью двоих детей, в последнее время страдающих от пятен и волн, дарит ослепительную улыбку при представлении; однако ни один из потомков не может быть уговорён отвести взгляд от своего картофельного пюре достаточно надолго, чтобы приветствовать посетителей. — Эрролллл, — шепчет их мать. — Ванессса. Поведение. Пожалуйста. Хамфри Смит, муж Диотимы, и черноволосая женщина с приподнятыми чёрными глазами, представленная просто как Элейн, дополняет компанию. Напряжённость гудит по комнате, пропуская трёхконечное течение между Гарриет и двумя дочерьми, между Юлием и Элейн, между Таней и Ариэлом. ≪Боги. Мы прошли через кроличью нору и попали в роман Фолкнера. Или, может быть, Фланнери О’Коннор. Хорошие деревенские люди, конечно≫. Кода вежливо признаёт вступления, садясь на место напротив Элейн, Кирстен рядом с ней. Ариэль, положив руку на спинку одного из двух стульев справа от матери, пожимает плечами и принимает свою тарелку без комментариев. Джулиус подаёт и Дакоте, и Кирстен толстые кусочки мяса с блюда, а Кода с радостью обнаруживает, что это оленина, превосходно приготовленная с красным вином и лавровым листом. Затем следует порция картофельного пюре, а также горько-зелёный горошек из банки. Рядом с ней Кирстен с энтузиазмом заправляет свой ужин, оставляя Коду разговаривать с хозяевами. Кода понимает, что это такая же тактика, как и голод; в то время как никто здесь, очевидно, не слышал о битве при шайеннах, именно эти люди могут хорошо узнать Кирстен, несмотря на её удлинённые волосы и бронзовую кожу. Поворот фразы, тон голоса, мог выдать её так же легко, как и её лицо. Так что Дакоте осталось ответить на неизбежные вопросы. Они едут на запад из Миннесоты, стремясь к Солт-Лейк-Сити и семье Энни, если они ещё живы. Медицинская школа? Извините, ветеринарная школа, в U Penn. Да, у неё тоже есть некоторый опыт в медицине; ветеринары рассекают человеческие трупы вместе с трупами животных в рамках своих тренировок, изучая человеческие инфекции, а также чуму и лейкемию кошек. При этом Гарриет вздрагивает и тянется к бокалу с пальцами, на которых всё ещё видны следы профессионального маникюра. Глаза детей, напротив, становятся большими, как их тарелки, и Эррол заявляет о своём одобрении. — Эй, это круто. Могу поспорить, это действительно, действительно крутто. Это последнее нацелено на его сестру, которая сладко улыбается и втирает горсть её картошки в лицо. Кода бросает острый взгляд на их дядю, два места выше стола. — Похоже, они поправляются. — Да, — коротко отвечает Кригесманн. — Передашь соус, не так ли? — Восстанавливаются? — говорит Диотима, в то же время нахмурившись. — О, эти пятна. — Она поворачивается к Коде. — У них аллергия, вот и всё. Некоторое время назад они попали в какой-то ядовитый плющ или что-то в этом роде. Ничего серьёзного. — Я рада это слышать, — задумчиво говорит Кода. — Они не привыкли к горам летом? — Нет, мы обычно едем на пляж в июне. Мы приехали сюда зимой, как и в прошлом году. И теперь… — Диотима бросает обиженный взгляд вокруг стола, — мы застряли. Мы не можем выйти. Мы не можем вернуться. Мы умрём здесь, в глуши, всё из-за глупых, глупых роботов. Правительство никогда не должно было позволять Питеру Вестерхаусу делать такие вещи. Знаешь, он богат, но он сумасшедший. — Она делает круговое движение вокруг уха указательным пальцем. — Если бы Клинтон остановил его, нас бы сейчас не было. — Дио, — репрессивно говорит её отец, опуская вилку рядом с тарелкой. — Мы все прошли через это. Сделаем лучшее из этого. — А сколько у тебя было дройдов, Дио, дорогая? — Таня смотрит с кусочком мяса на полпути ко рту. — По крайней мере, твои дети были здесь с тобой. И твой муж. — Её улыбка — чистая кислота, когда она смотрит на Хамфри. — Такой комфорт, я уверена. — Так много удобств, — хихикает Элейн. — Удобный массажист, удобный теннисист, удобный инструктор по лыжам… — Как ты знаешь, — стреляет в неё Дио. — По крайней мере, у меня есть дети. — А как насчёт тебя, Хамф? — спрашивает Элейн. — Ты утешен тем, что у неё есть дети? По крайней мере, теперь у тебя есть шанс попробовать своих собственных. Смит, арестованный за то, что порезал свою оленину, медленно меняет цвет старого кирпича, кровь под его загаром поднимается от шеи к залысинам. — Я, — говорит он, откусывая каждое слово, как будто это была текстура пеммикана, — выполнил свои обязательства перед этой семьёй и корпорацией. Я буду продолжать это делать. — Корпорации больше нет, идиот! — Дио заворачивает салфетку в узел и яростно бросает её в свою тарелку. — Закончим. Это прошло! Ничего не осталось, кроме этого… — взмах её руки охватывает ложу, гору, пустые месяцы и долины между этим местом и городским существованием, таким же мёртвым, как Вавилон, — этой адской дырой! Я хочу выйти! Я хочу сейчас! — Она разворачивается к Кирстен и Коде. — Когда вы уйдёте утром, я пойду с вами. Остальные могут остаться здесь и гнить! С рыданиями Дио отодвигает свой стул так сильно, что он качается на задних ногах и спотыкается по комнате, обеими руками закрывая лицо. Она резко открывает дверь и хлопает ею за собой; висевший в перевёрнутом положении над рельсами хрусталь хрустально звенит. Лицо Юлиуса Кригесманна, каменистое, бледное, где у его зятя оттенок чуть ли не пурпурный, наполовину поднимается со своего места. Его жена кладёт одну руку на его, сжав его бокал. — Ну, — спокойно говорит Кирстен, — теперь мы знаем, что случилось со стеклянной посудой. Юлий перевёл взгляд на неё, его лицо всё ещё было грозовым. Затем голова Ариэля поднимается от того, что казалось серьёзным созерцанием его еды. Он смотрит на Кирстен в тишине, затем начинает смеяться, смешок, который начинается где-то около середины его груди и набирает силу, когда он поднимается, тряся его плечами. — Д-р Энни Риверс, — говорит он между спазмами, — с тобой всё в порядке. Напряжение в комнате падает, и Юлий осторожно опускает свою Бургундию. Двое детей возвращаются к своему ужину только с лёгким хаосом, под присмотром Смита. Юлиус встаёт, чтобы предложить послеобеденный бренди взрослым, обильно наливая Курвуазье в днища стаканов. Он вручает его Коде с улыбкой, наполовину печальной. — Извините за фейерверк. После восстания это было стрессом, особенно для такой городской девушки, как Дио, привыкшей ко всей роскоши. С ней всё будет хорошо утром. ≪И мы уйдём утром. Давно прошли. Нами≫. Но она принимает свой напиток и косвенные извинения старшего Кригесманна с улыбкой благодарности. Собрание распадается на части, после чего трое мужчин и Гарриет сжимаются у камина, а Джулиус и Ариэль грызут концы дорогих сигар. Дети Смита — предположительно Смита, во всяком случае, убегают, чтобы поиграть в просторном вестибюле, где удары и падения свидетельствуют об их энергии. Таня и Элейн, кажется, отдаляются от остальных, держась за руки, когда их голоса становятся тише и более интимными. Что говорит Дакоте, положившей свою руку на руку Кирстен, ты готова сдаться? Завтра будет длинным. Таня отрывается от разговора с Элейн. — Я покажу вам каюту. Если вы не хотите остаться здесь, в главном домике? — Спасибо, мы пойдём в каюту, — отвечает Кирстен почти до того, как другая женщина заканчивает свой вопрос, и Таня усмехается в молчаливом согласии. — Это не всегда так плохо, — говорит она. — Но в будущем будет тише. Элейн добавляет: — Я скоро встану. — Буду ждать. — Элейн зловеще смотрит на край бокала, весь огонь и дым. Когда они собирают свои вещи, Ази бросается к двери впереди них, скулит. Ариэль кричит: — Спите крепко! — под аккомпанемент спокойной ночи. В фойе, теперь хорошо освещённом, мебель спрятана в импровизированном тренажёрном зале в джунглях, Таня смотрит на часы и объявляет: — Пятнадцать минут, дети. Время попадать за книги. — Ой, тётя Таня, это необязательно! — Пожжжалллууууууууйста, только полчаса? — Пятнадцать и ни секунды больше. Смиритесь, ребята! — Она позволяет Дакоте и Кирстен выйти через главную дверь на палубу, и Ази стреляет прочь, мчится по дороге, поворачивается и пушит назад на скорости, только чтобы спрыгнуть в лес, который выравнивает дорогу, яростно лая. Таня смеётся. — Он на одной из кроличьих троп. Я не виню его; там довольно густо, не так ли? Конфликт на лице Кирстен почти комичный. Если она согласится, она оскорбит семью Кригесманн; если она этого не делает, она противоречит самым нормальным из всех. Дакота спасает её. — Люди действуют друг другу на нервы, когда они подходят слишком близко. Однако у ваших мамы и папы довольно твёрдая рука. — Они привыкли управлять враждебными захватами. Даже нашей семье после этого очень легко. Они пошли по тропинке, тени вокруг них сгущаются. Ветер движется сквозь верхушки высоких деревьев, вздыхая среди сосновых иголок. Здесь, свободная от борьбы за власть и напряжённости выводка Кригесманна, собственное напряжение Коды начинает исчезать. Ей кажется, что она ходит в сапогах, на половину меньше, с тех пор, как они натолкнулись на Ариэля, и только сейчас смогла их стянуть. Облегчение течёт по её телу и, как ни странно, чувство родства с женщиной рядом с ними. В ней есть сила, и хотя Кода подозревает наличие широкой безжалостной полосы, своего рода честность, которую она может уважать. Она говорит: — Твоя мама тоже была в банке? Таня смотрит на неё с затуманенным лицом. — О, Гарриета не моя мать. Ари и Хамф от первого брака. Дио самая старшая, хотя она не хочет напоминания об этом. Тогда я, жена № 2. Ари ребёнок. — И ему не нравится напоминание об этом? — Кода заканчивает мысль за неё. — Или о том, что он никогда не станет старшим вице-президентом. Дверной проём с названием, это наш Ари. Его таланты — хороши, одна хорошая вещь в этой ситуации — то, что он может быть здесь более полезным, чем когда-либо в офисе. — Кривая улыбка искривляет её рот. — Не то чтобы это перевешивало негативы для остальных из нас. — Дио, похоже, так не считает. — Она прирождённый кролик. Юлиус спустился в грязном конце генофонда с этим. Каюты проходят вдоль главной дороги, когда они проходят через арку и парковку. Тёплый свет льётся из их окон, а запах древесного дыма поднимается из их дымоходов. Хотя до летнего солнцестояния всего несколько дней, на гору спускается холод с темнотой. Время от времени женщины забирают детей в семейные дома; в другом месте двое или трое мужчин сидят допоздна на передних палубах, курят и разговаривают. Кода может чувствовать их взгляды, когда они проходят. Таня следит за мужчинами, затем возвращается. Она говорит: — У нас было довольно много охотников, когда началось восстание. Некоторые пытались вернуться к своим семьям; другие остались, чтобы помочь защитить Гору Лося. — Вы боролись с ними? — спрашивает Кирстен. Её голос сухой, её скептицизм едва скрыт. — Мы поймали полдюжины разведчиков, пару из которых были людьми. В противном случае они либо не знают, что мы здесь, либо не беспокоятся о нас. Здесь относительно мало женщин. Может быть, мы просто не стоим им того. — Тогда вы знаете, что они ищут. — Мы знаем, что они разводят женщин, которых они захватывают. — Глаза Тани сужаются, рот сжимается в выражении чистой ненависти. — Мы слышали об этом от беженцев, которые поселились с нами. Одна женщина сбежала из тюрьмы в Ларами, а затем, чёрт возьми, чуть не умерла, когда взяла клещи, чтобы сделать аборт. — Что касается того, что они действительно ищут — чёрт, нет, я не знаю. Я не думаю, что кто-то делает. В противном случае мы могли бы их остановить или, по крайней мере, иметь представление, как это сделать. Примерно в четверти мили от главной ложи она ведёт их на боковую дорожку. На небольшой поляне в конце стоит одна из кают A-образной формы, её выветренные доски и кедровые шишки почти незаметно вписываются в лес вокруг неё. Таня открывает им дверь и включает свет. Кто-то явно подготовил место для посетителей; деревянная коробка у камина в стиле киви полна брёвен, в то время как корзина на прилавке, которая отделяет гостиную от кухни, содержит посуду, небольшую банку кофе, коробку хлопьев, сахара и консервированных фруктов. — Завтрак в семь часов в столовой, если вы хотите присоединиться к нам. В противном случае… — она показывает на провизию. — Ванна на другой стороне кухни; спальня в мансарде. Увидимся утром. Час спустя, Кода скользит в кровать рядом с Кирстен, всё её тело ощущается полированным от струи воды в душе. Её волосы, всё ещё влажные, несмотря на сеанс с сушилкой, тяжело лежат на её обнажённых плечах. Небольшая печь из мыльного камня наполняет пространство под остроконечными стропилами сонной теплотой. Одеяло Кирстен, натянутое вокруг её ушей, лежит на боку, дыша мягко и регулярно, уже спя. Её светлые волосы, распростёртые по подушке, улавливают свечение лампы, солнечный свет в окружающей темноте. Желая, чтобы она не была слепой от дневного похода и странного семейного спора вечера, Дакота проверяет револьвер на тумбочке и ложится рядом со своей любовницей, притягивая её к собственному телу, спереди назад, подгоняя друг к другу, как будто для друг с другом. ≪Люблю тебя, детка. Люблю любить тебя, но я не хочу тебя будить, и я просто устала, так устала…≫ — Она никогда не заканчивает мысль. Сон уносит её между одним вдохом и следующим, и она уходит в темноту.