The Growing/Растущий

1 Из глубин своей мечты, Дакота слышит скулёж собаки, отчаянно нуждающейся в облегчении. — Умойся, — бормочет она, перебираясь под одеяла, — выпусти собаку. Ещё одно нытьё, это громче и ещё более отчаянно. — Давай, Вашингтон. Она твоя собака. Выпусти её уже! Несколько ворчливое, немного сонное ворчание звучит прямо возле её уха, заставляя её глаза открыться. Тогда она приходит с внезапной ясностью к тому, что это потрясающее видение блондинки настолько далеко от её младшего брата, насколько это возможно. — Всё в порядке. Я уже встаю. Я поднимаюсь! — Прости, любимая, — отвечает Кода, закатывая глаза и вытирая сонливость. — Я мечтала. Я возьму его. — Нет, нет, — говорит Кирстен, глаза всё ещё закрыты, когда она вырывается из спального мешка, — он мой пес, я его выпущу. Обеим удаётся встать на ноги примерно в одно и то же время и провести минуту, прислонившись друг к другу, когда они полностью просыпаются к новому дню. Ази снова скулит, почти скрестив ноги. Кирстен клянётся, что его глаза жёлтые. — Бедный Губер, — вздыхает она. — Мы забыли о тебе прошлой ночью, не так ли? Похоже, выражение его морды говорит, что да, они забыли о нём, но все будут прощены, если они просто воспользуются своими противоборствующими большими пальцами, чтобы отпереть дверь и выпустить его на улицу… поспешат, если хотят. Зацепившись за верхнее одеяло, Кирстен споткнулась к двери и, после нескольких удачных рывков, удалось открыть её. Ази делает шаг в бушующую бурю и останавливается. Широкая полоска меха от плеча до хвоста всплывает вверх, и он разрывается в белизну, безумно лая. Кирстен зависает. — Как я и… — Азимов! Нет! — Недолго думая, Дакота бежит обнажённой в метель к внезапным рычаниям — не Ази, а мучительному визгу — что есть. — Дакота! — кричит Кирстен, уже упуская из виду свою любовницу у руля, по глубокому снегу. — Дерьмо! — Обернувшись, она бежит обратно в дом и хватает первый комплект одежды, на который она может возложить руки, натягивая слишком большие спортивные штаны и свою собственную футболку и засовывая ноги в свои ещё мокрые сапоги. Пистолет Дакоты находится ближе всего к руке, и она хватает его и бежит обратно на улицу. — Дакота! Азимов! — Останься! — Голос Дакоты командный, хотя странно ровный, словно приглушённый хлопковой ватой. Не обращая внимания на приказ, Кирстен врезается в снег, следуя коротким следом, которым пролетела Дакота, взведённая винтовка наготове — для чего, она не знает. За очередной серией пронзительных и пронизывающих визгов следует неземной вой, который почти замерзает в сердце Кирстен в её груди. — Дакота!!! Вой внезапно обрывается, и Кода снова появляется сквозь снежную завесу, покрытая кровью и несущая мягкую форму Ази в её руках. — Возьми мой комплект и разожги огонь! Торопись! Без лишних вопросов, с широко раскрытыми и испуганными глазами, Кирстен снова поворачивается и мчится по глубокому снегу обратно в лачугу. Поставив винтовку в угол, она спешит к пакетам и быстро выкапывает аптечку Коды из большего. Положив её на спальные мешки, она подходит к камину, падает на колени и начинает кормить тлеющий огонь палками, раздувая его, чтобы ускорить процесс. Дакота входит через мгновение и аккуратно ложит Азимова на спальные мешки. — Всё в порядке, мальчик, — мягко говорит она, поглаживая его мех, — с тобой всё будет хорошо. Я обещаю. Огонь пылает, Кирстен встаёт на колени рядом со своей возлюбленной, кладёт одеяло на ледяные плечи Коды и смотрит на своего любимого питомца. Длинный срез крови раскрывает его бок от середины груди до живота. Кровь обильно льётся из разреза, скрывая его глубину. — Что произошло? — спрашивает она, глаза наполнились слезами. — Росомаха. Принеси мне тряпки, футболки, что угодно, чтобы вытереть эту кровь, и немного воды. Торопись. Кирстен берёт случайные партии одежды из своих пакетов и начинает их измельчать, когда Кода открывает свой комплект и вынимает несколько предметов. Её пальцы похожи на лёд, но адреналин, несущийся по её телу, заставляет её не замечать. Схватив тряпку от любовницы, она прикрывает рану и сильно давит. Кровь быстро впитывается, и она отбрасывает её, подбирая другую и повторяя процесс, пока, наконец, кровь из вздутой раны не начнёт замедляться до струйки. Схватив пару машинок с батарейным питанием, она быстро и эффективно начинает стричь мех вокруг раны, пока его кожа не станет гладкой на ощупь. — Дай мне пару мокрых тряпок, — приказывает она. Влажная тряпка в руке, она осторожно вытирает кровь с краёв раны, вдыхая вздохом внутреннего облегчения, поскольку очищение показывает, что порез, хотя и глубокий, не пробивает самый глубокий барьер кожи. Его органы целы и не повреждены. — Он возражает против уколов? — спрашивает она, не отрываясь от своей работы. — Я… я так не думаю. Кодa…? — Он в курсе его бешенства? — Я… гм… — Кирстен! — Я думаю, хорошо?! Прошло, может быть, две недели, прежде чем все сошли с ума. Ази наступил на шип или что-то в этом роде, и я отвела его к ветеринару. Он получил укол. — Это было бешенство? — Я не… да, это было. Его год почти закончился, и ветеринар решил отдать его ему тогда, чтобы мне не пришлось возвращаться. — Хорошо. — Росомахи носят бешенство? — Они могут, да. Возьми ещё одну влажную тряпку и постарайся сохранить чистоту от крови, чтобы я могла видеть, что я делаю. Сильно сглотнув, Кирстен делает так, как просила, свободной рукой нежно поглаживая дрожащие бока Ази. Добравшись до комплекта, Кодa удаляет несколько узких шприцев. — Лидокаин, — объясняет она Кирстен. — Это разрушит область, которую мне нужно сшить. Просто маленький укол, мальчик. Ази смотрит на неё оскорблёнными глазами, и Кода тихо посмеивается. — Да, так говорите все вы, мужчины. Хорошо, поехали. Защипывая его кожу, она вводит лекарство в несколько мест, затем откидывается назад, ожидая, когда лекарство вступит в силу. — Дакота, — мягко говорит Кирстен, — тебе нужно согреться. Ты всего лишь кусок льда. — Я в порядке, — твёрдо отвечает Кода, отряхивая руку Кирстен с её плеча. — Сначала мне нужно позаботиться о собаке. — Но ты не можешь… — Я в порядке. — Протянув руку, она касается кожи вокруг пореза, кивая. — Ладно, мальчик, пора сшить тебя. Кирстен, сядь рядом с его головой на случай, если он захочет укусить меня. — Он никогда не укусит тебя! Взгляд, который даёт ей Кода, убеждает её сменить позицию, и секунду спустя она села рядом с Ази, его голова у неё на коленях. — Всё будет хорошо, мальчик. С тобой всё будет хорошо. Обещай, хорошо? Подняв спокойные глаза на свою хозяйку, Азимов облизывает её запястье, заставляя её хихикать. — Стоп, это щекотно! Надеть ледяные латексные перчатки на её ледяные руки — упражнение в медленной пытке, но Дакота управляется, а в дальнейшем умудряется заставить мелкую моторику своих пальцев работать, поднимая резьбовую иглу для шовного материала. — Хорошо, мальчик, вот оно. Требуется двойной ряд швов, чтобы закрыть глубокую рану, но Ази хорошо переносит это, даже не хныкая, и вскоре работа Дакоты завершена. Немного антибактериальной мазью натёрли швы, и она с треском снимает окровавленные перчатки. — Там всё сделано. Это оставит шрам, но его мех должен покрыть его, и если этого не произойдёт, он может похвастаться всем своим друзьям о том времени, когда он поднялся против росомахи и выжил. — Затем она смотрит прямо на своего пациента. — И без облизывания, или я буду похожа на Мэри, королеву шотландцев в одно мгновение, понимаешь меня? Ази выдаёт оскорблённое рычание. — Просто запомни, что я сказала. У меня тут пластиковые ошейники, и если ты не хочешь, чтобы тебя приняли за радарную тарелку на следующую неделю, не… облизывайся. Подловила? С истинно мученическим вздохом Ази откидывает голову на колени матери и закрывает глаза для дальнейшего обсуждения этого вопроса. Кирстен смотрит на Коду, глаза сияют. — Спасибо. Дакота коротко кивает. — Просто пытаюсь защитить свою семью. — Росомаху? — Азимова. Это было довольно смело. Глупо, но смело. Испытывая неуверенно барометр, Кирстен слегка улыбается. — Говоря об обоих из вышеперечисленных. — Она наклоняет голову, осматривая обнажённое, пёстрое и забрызганное кровью тело любовницы. — Пожалуйста, — шепчет она. — Ты помогла Ази. Давай я помогу тебе. Пожалуйста? Через мгновение Дакота кивает, затем пытается встать. Её колени отказываются выдерживать её вес, и она оказывается на мокром кровавом полу под ней. Аккуратно положив голову Ази на спальный мешок, Кирстен вскакивает на ноги и хватает оставшиеся одеяла, связывая в них свою любовницу перед тем, как перейти к огню и убрать две кастрюли с водой, которые она поставила на обогрев, когда накапливалось пламя. Освободив немного мыла и чистых тканей из их сумок, она подходит к партнёрше и осторожно начинает счищать покрытую коркой кровь с конечностей и тела. Она не скучает ни по жёсткости, ни по мягкому дыханию, когда протягивает руку к левой руке Дакоты. Вынося это медленно на свет, её глаза расширяются, даже когда лицо бледнеет. — Дакота? — спрашивает она, её голос дрожит. — Азимов кусал тебя? — Нет, — отвечает Кода из-за стиснутых зубов. — Росомаха. — О Боже. — Она смотрит в затуманенные болью глаза своей любовницы. — Что мы делаем? Что.? — Всё в порядке, — выплёвывает Дакота. — Просто очисти его как можно лучше с мылом и водой и заверни. Я сделаю пару снимков, которые позаботятся об этом. — Несколько снимков? Дакота, у этого росомахи было бешенство??? — Не было времени рассказать. Я была слишком занята, пытаясь удержать его от разрезания меня на филе. — Она слегка улыбается. — Расслабься. У меня здесь есть вакцина, и пока я её принимаю, всё будет хорошо. Ты знаешь, что. — Иисус, Дакота! Тебя могли убить там! Улыбка исчезает с лица Дакоты, словно её удаляют кислотой. — Это было либо так, либо пусть Азимов умрёт. Я видела шанс. Я взяла это. Конец истории. Кирстен открывает рот, затем закрывает его щелчком зубов. Сейчас не время спорить, и она это знает. Дакоте причиняется боль, и она концентрируется на этом, очищая рану таким лёгким прикосновением, какое только может. — Господи, — шепчет она, осматривая вздутые проколотые следы на предплечье своей любовницы. — Дакота, нам нужно отвести тебя к врачу. — Нет, у нас есть то, что нам нужно прямо здесь. Было бы хуже пытаться выйти в такую погоду. Поверь мне, со мной всё будет хорошо. У Кирстен есть резервирование, целая тонна их, но сильно их отталкивает. — Хорошо, — говорит она, отбрасывая кровавую тряпку, — что теперь? — Брось эти тряпки в огонь, а затем возьми шприц с надписью «бешенство» из моего комплекта. Там же находится бутылка таблеток с надписью «Амоксициллин». Возьми их и воды. К этому времени адреналин, над которым она работала, полностью стёрся, и на его место проникают сильные дрожащие удары с ног до головы, заставляя даже её кишки сжиматься от силы сокращений. — Тебе… придётся… дать мне… шанс… я думаю… — Всё, что тебе нужно, Кода. Я сделаю это. Просто покажи мне как. — Хел… п… я л… ложись на мою сторону… С нежностью, которая удивляет её, она может положить свою любовницу на бок, укрыв спальным мешком. — Хорошо, что теперь? — Ч… там ориентир. Будь между моим бедром и моей задницей. Почти треугольник… мышц. Почувствовала это? — Я… я так думаю, да. — Х… хорошо. Теперь, зажми кожу, просто… просто возьми её и потяни. Затем возьми иглу и воткни её, как будто ты бросаешь дротик прямо в мышцу. — Я… гм… — Просто сделай это. Глубоко вздохнув, Кирстен хочет, чтобы она перестала дрожать, и вставляет иглу. — В это. — Я чувствую это, да. Теперь… теперь немного отодвинь поршень. Немного. Проверь… проверь на… б… кровь. Есть ли? — Н-нет. Я ничего не вижу. — Хорошо. Теперь п… п… толкни, вот, милая и см… три. Вот так, да. Затем удали иглу и протри прокол чистой тряпкой, чтобы остановить кровотечение. — Хорошо, это сделано. Это больше не кровоточит. — P… идеально. Ты, дай… дай… уйди… хорошо… хорошие снимки, доктор К-Кинг. — Спасибо, но это первый и последний укол, который я надеюсь сделать в своей жизни, поэтому мы будем держать этот маленький талант в секрете, не так ли? — Что бы ты ни говорила, доктор. — Теперь, как насчёт этих антибиотиков? Ты можешь выпить немного воды? — Я могу попробовать. Кода высунула язык, и Кирстен кладёт капсулы в рот, затем наклоняет стакан к губам своей любовницы. Кода делает несколько удушающих глотков, достаточных, чтобы смыть лекарства, затем отворачивается. — Н… не больше прямо сейчас… я просто… ч… давай. — Ладно. Не требуется врач, чтобы увидеть, что ты страдаешь от воздействия и переохлаждения. Итак, Ази и я собираемся приготовить бутерброд по-дакотски и согреть тебя, нравится тебе это или нет. — Это лучшее, что я… я… я весь день слышала. — Это должно быть лучше, потому что это единственный вариант, который ты получаешь. Можешь ли ты попытаться немного переместиться рядом с собакой? Кода справляется со слабым полулезом и падает рядом с Ази, который немедленно прижимается к ней спиной к переду. Раздевшись, Кирстен проскальзывает в мешок и прижимается тёплым передом к холодной ледяной спине Коды, затем накрывает их одеялами, молясь всем, что в ней, что это сработает. 2 Во второй раз за этот день Кирстен просыпается от скуляжа Азимова. Напряжение нахлынуло на неё, она скручивается в пределах одеял, и тело прижимается к ней. — Ази?! Снова хныкая, Ази смотрит мимо Кирстен, его язык ярко-розовый и болтается изо рта, его бока вздымаются от силы его вдыхания. — Ази? Что не так, мальчик? Ты в порядке? В чём дело? Он продолжает смотреть мимо неё, всё ещё жалобно скуля, и, наконец, оцепеневший мозг Кирстен получает сообщение, она переворачивается и замирает, одна рука поднимается, чтобы прикрыть рот. Обычно бронзовый цвет лица Дакоты бледен, как простокваша, за исключением двух высоких цветовых клоунских пятен, покоящихся на её щеках. Всё её тело покрыто потом, и внезапно Кирстен может почувствовать огромное тепло, исходящее от неё, как из духовки. — Иисус! — она наказывает себя, вылезая из-под тяжёлых, грязных одеял: — О чём я думала? Как я могла заснуть?! Иисус! Кодa? Милая? Ты слышишь меня? Непонятный стон — её единственный ответ. Отбросив одеяла от самодельной кровати, она с ужасом смотрит на руку Дакоты. Массивно обесцвеченная, она набухает почти вдвое по сравнению с нормальной стороной. Следы от проколов постоянно сочатся кровавым дренажом, смешанным с жёлтым, дурно пахнущим гноем, и, что хуже всего, на взгляд Кирстен, из раны вверх по руке исходят длинные красные полосы. — К её сердцу, — шепчет Кирстен, положив руку ей на грудь. — О Боже. О Боже. Ok'. Хорошо, Кирстен, подумай. Думай. Ты можешь сделать это. — Слегка дрожащими руками она дотрагивается до неповреждённой руки Дакоты и сжимает её, совсем чуть-чуть. — Дакота? Дакота, ты меня слышишь? Дорогая, тебе нужно проснуться сейчас, пожалуйста. — А? — Кода хрипит, глаза всё ещё плотно закрыты. Её промокшая голова бьётся взад и вперёд на импровизированной подушке. — А? — Нет, дорогая. Это Кирстен. Пожалуйста, тебе нужно проснуться сейчас. — Вакинян он. Вакинян тувапийюха те. — Дорогая, Дакота, — встряхнула она, — дорогая, проснись. Ты спишь, а я тебя не понимаю. Пожалуйста, пожалуйста, проснись. — Кохипе, ина, — стонет Кода, всё ещё отчаянно дёргаясь. — О опа ле те. Тали. — Дакота! Пожалуйста! — Икахе. Waciyeye. Кирстен отстраняется, скручивая руки. — Хорошо, хорошо, тебе просто нужно успокоиться и не паниковать. Теперь у неё жар, и она бредит. Этого следовало ожидать, верно? Итак… что ты делаешь от лихорадки? — Она смотрит вокруг. — Вода. Прохладная вода, на тряпке. Протри пот, охлади её. И… аспирин. Это хорошо для лихорадки, верно? Правильно. Хорошо, давай просто сделаем это. Схватив одну из своих чистых футболок со стола, Кирстен смачивает тряпку свежей водой. — Мне нужно растопить снег, чтобы получить больше, — говорит она себе. — Здесь, в глуши, должно быть довольно чисто. Я надеюсь. Как только тряпка полностью промокла, она подносит её к лицу своей любовницы и осторожно смывает пот, слегка успокаиваясь, когда Дакота немедленно перестаёт дрожать и, кажется, успокаивается под её нежным прикосновением. — Правильно, дорогая, просто позволь мне помочь тебе, хорошо? С тобой всё будет хорошо. Ты. Ты должна быть. — Ина, — шепчет Кода. — Кохипе, ина. — Всё в порядке, Дакота. Всё в порядке, дорогая. Я тут. Я прямо здесь. Не зная, что ещё делать, она начинает тихо напевать мелодию, которую слышала, как Дакота напевала в прошлом. Даже если мелодия не совсем правильная, кажется, она проникает в ад, в котором застряла Дакота, и её затруднённое дыхание немного ослабевает, когда она, кажется, погружается в глубокий сон. Продолжая жужжать, Кирстен нежно вымывает пот с тела своей любовницы, оставляя жестоко травмированную руку на последок. Она не знает, хорошо это или плохо, что Кода абсолютно не реагирует на очищение от ужасно болезненной раны. — Хорошо, — говорит она, бросая тряпку в огонь и слушая шипящий протест пламени, — теперь аспирин и ещё амоксициллин. Впрочем, сначала вода. — Она немного неуверенно поднимается на ноги, борясь с волной головокружения, которое угрожает вернуть её на колени. — О нет, ты тоже не будешь болеть. Этого не произойдёт, поэтому ты можешь просто забыть это действие. Ази? Ты останешься здесь, мальчик. Я иду на улицу, чтобы взять немного снега для воды. Я скоро вернусь. Надев сухую одежду и мокрые ботинки, она выхватывает кастрюли из кулинарного набора и выходит на улицу. Похоже, что шторм постепенно сужается, и Кирстен вздохнула с облегчением из-за этих наполовину приличных новостей. Оставаясь в шаге от лачуги, она хватает горсти снега и плотно укладывает его в три кастрюли, которые она несёт. — Хорошо, это придётся сделать сейчас. Я просто растоплю его у костра и посмотрю, смогу ли я разбудить Дакоту достаточно, чтобы она проглотила несколько таблеток. Удовлетворённая своим порядком действий, она поднимает кастрюли и направляется обратно в лачугу, пиная дверь, закрытую позади неё. Ази лежит в полный рост рядом со слишком тихой Дакотой, снова предлагая своё тепло. — Спасибо, мальчик, — говорит Кирстен, поднося кастрюли к очагу. — Я проверю тебя и отпущу через минуту, хорошо? Просто нужно сначала принести лекарство в Коду. Снег быстро тает, и Кирстен наливает немного в одну из своих чашек для питья, а затем пропускает через пачки аспирин и амоксициллин. По две капсулы в каждой, она подходит к Коде и садится рядом с ней, скрестив ноги. — Теперь самое сложное. Голова Дакоты качается, как труп, когда Кирстен мягко пытается поднять её настолько, чтобы поднести чашку к её губам. — Давай, дорогая, ты можешь сделать это. Мы можем сделать это. Пожалуйста. — Поставив чашку, она открывает рот своей любовницы и кладёт все четыре капсулы на её сухой, обесцвеченный язык. Затем она достаёт чашку и начинает вливать воду. Большая её часть безвредно стекает по щеке и подбородку Дакоты. Вздохнув, она снова пытается, на этот раз большим пальцем закрыть рот любовницы и одним пальцем осторожно погладить её горло, как это сделала бы мать, пытаясь заставить ребёнка проглотить смесь. — Слава богу, — говорит она, когда это сработало. — О, спасибо, Боже. Убрав мокрую пачку одежды, которую она использует в качестве подушки Дакоты, она заменяет её последним из своих свежих штанов и нежно кладёт голову своей любовницы на опору, нежно поглаживая усики влажных волос от её щёк и бровей. — Теперь ты просто отдохни, дорогая, и пусть лекарства сделают своё дело. Ази и я здесь, и мы не позволим, чтобы что-то случилось с тобой. Просто сконцентрируйся на выздоровлении, хорошо? Вытирая слёзы с глаз, она встаёт на ноги, убирает грязную одежду и чашку и кладёт их в угол, чтобы разобраться с ними позже. — Хорошо, мальчик, твоя очередь. Как твоя сторона, а? Ази послушно подходит к ней, легко и без вялой или явной боли, и когда она гладит его большую голову, она смотрит на рану на его боку. Несмотря на свою серьёзную травму, Дакота сделала свою работу до совершенства. Рана чистая, сухая, без отёков или обесцвечивания. — Ещё одна вещь, за которую нужно быть благодарным, а? Хорошо, давай позволим тебе выйти на улицу, чтобы заняться твоими делами, а потом вернуться и присматривать, хорошо? Когда она открывает дверь, снег ещё больше сгустился в отдельные шквалы. Ази уходит и сразу же направляется к окровавленной области, где лежит труп росомахи. Подняв ногу, он отмечает её, затем отворачивается, нюхая другие деревья, кусты, заблудшие листья и всё, что поражает его воображение. — Как ты это убил? — удивляется вслух Кирстен. — У тебя не было пистолета. Чёрт, на тебе даже не было одежды. Как ты это убил? Холодный ветер не даёт ответа. 3 Кирстен время от времени просыпается от своих часов, чтобы поджечь дрова и разжечь угли. Его тёплое сияние распространяется на камни очага и грубые стены хижины, на их спальные мешки и лицо Коды. Кирстен не уверена, сколько покраснения кожи её возлюбленной является отражением пламени, сколько — сжигание внутреннего огня. Её дыхание кажется более быстрым, чем в прошлый раз, когда Кирстен проверила, её губы высохли. Стоя на коленях рядом с поддоном, она отворачивает повязку от перевязанной руки Дакоты. Предплечье напрягается от обёртываний, его опухание почти безошибочно видно, когда мякоть раздувается вокруг локтя. Алые пятна марли и лайкры, яркие на старых, ржавых пятнах. Ярко-жёлтая полоска, свежий дренаж, просачивается кровью. Холод проходит вдоль позвоночника Кирстен. Инфекция от укуса усилилась и распространилась на соседние ткани. Что бы это ни было — Стеф? Стрептококк? Один из этих мегабагов, питающихся плотью? — не отвечает на амоксициллин. Если он попадёт в кость или станет системным в крови, Кодa не сможет сбросить его. Возможно, она не сможет скинуть это даже сейчас. В полдюжиный раз она копается в наборе Дакоты, надеясь найти что-то, что-нибудь, что она упустила из виду. Есть второй антибиотик, Sulfamasomethingthingpunounable. Может быть, если она даст это в дополнение к Амокси? Иногда она знает, что наркотики могут быть больше, чем сумма их частей. Сняв две большие белые таблетки с их фольгированных и пластиковых блистеров, она поднимает голову Коды из свёрнутых джинсов и фланелевой рубашки, которая служит её подушкой, и таблетки стекают в рот струёй воды. Не проснувшись, Дакота сглатывает, рефлекс берёт верх. Рядом с Ази Кирстен обнимает Коду и делает единственное, что может сделать. Она ждёт. Кирстен идёт по коридору, наполненному светом. Её обувь на нейлоновой подошве не издаёт ни звука на кафельном полу, когда она проходит мимо, кажется, бесконечной серии широких пронумерованных дверей справа и столь же бесконечной серии высоких окон слева от неё. Мужчины и женщины в белых халатах и хирургических халатах передают её в потоке людей, их локти подняты, чтобы держать буфера обмена, стетоскопы накинуты на плечи, их карманы переполнены спиральными проводами и эзотерически выглядящими инструментами. Посмотрев вниз, она видит, что она тоже носит лабораторный халат и носит бейдж, имя которого размыто на красной этикетке. Она достигает пересекающегося коридора, отмеченного, по-видимому, пунктом медсестёр. Бесчисленные фигуры в белых одеждах смотрят на экраны мониторов, расположенных на столе, так много, что это почти компьютерная лаборатория. Никто из них не двигается и не говорит с ней, и не поднимает голову, чтобы признать её. До неё доходит, что она не знает, где она и почему она там. Возможно, одна из медсестёр знает, но она колеблется. Возможно, случится что-то ужасное, если она задаст одному из них вопрос. Или, может быть, случится что-то ужасное, если она не спросит. Галахад — нет, не Галахад, один из тех невероятно примитивных рыцарей, она не может вспомнить его имени — в замке Грааля, слишком вежливый, чтобы просить очевидного и исцелить короля. ≪Но это не имеет никакого смысла. Я — Кинг. Доктор Кинг≫. Как будто в ответ на её мысль домофон потрескивает над её головой. — Д-р Кинг. Доктор Кинг. Номер 486, пожалуйста. Стат. Доктор Кинг, идите в комнату 486. Неотложная помощь. Ни одна голова не отворачивается от своего монитора. Движение людей продолжает течь вокруг неё, не обращая внимания. Кирстен начинает бежать, впервые обращая внимание на цифры в комнатах. 400. 410. Она уклоняется от тележки с едой, которую толкает молодой человек, который не щадит её взглядом. 420. 440. Она пересекает второй пересекающийся зал, третий. 460. Её грудь вздымается от усилия; несомненно, она пробежала полмили, три четверти мили с момента вызова интеркома. 470. Ноги поворачивают в коридор с двойным разветвлением, уводя от светлого коридора, освещённого окнами. Здесь по обе стороны от неё бегут комнаты, и она паникует, едва не останавливаясь. Числа на дверях больше не идут последовательно. Она пробегает 239, затем 863. Но нет, там 472 и чуть дальше 475. Когда она бежит, проход сужается и становится темнее, над тусклым светом огни, движение уменьшается. Наконец, в конце коридора, почти полностью лежа в тени, она подходит к двери, которую ищет. У неё перехватывает дыхание, отчасти истощение, отчасти страх, она открывает её и подносит руки ко рту, подавляя крик. Комната находится в почти полной темноте и освещается только показами ЖК-дисплея на экранах, которые поднимаются от головки больничной койки к потолку. В их мерцающем свете радуги она может смутно разглядеть лицо Коды на теле, лежащем так обездвижено и неподвижно на кровати, белой простынёй, натянутой к подбородку. Как ни странно, ни один из инструментов, кажется, не связан с ней — ни ленты, ни трубки, ни иглы. ≪О Боги, нет. Это морг. Нет≫. — Нет, это не так. Не совсем. Кирстен следует за звуком в угол комнаты. Там стоит фигура в белом халате, разноцветные огоньки играют вокруг неё, словно аура кислотного сна. Человек делает шаг вперёд, демонстративно проверяя Rolex размером с блюдце, которое лежит на его тонком коричневом запястье. Его коричневое пушистое запястье. — Нет, — говорит он, — очень много времени. Ещё один шаг вперёд, и теперь Кирстен ясно видит его, частично в свете приборов, частично в свете от освещённого циферблата огромных часов. Круглые очки в форме бутылочки над его остроконечным чёрным носом, а из-под складки его лабораторного халата торчит щетинчатый хвост, серые полосы и чёрные полосы. Рука, которая поворачивает Rolex, чтобы она могла видеть время, имеет пять длинных пальцев, а не большой палец. — Ты! — огрызается она. — Что за чёрт… — Тч. Опять с манерами. Твоя мама должна тебя услышать. — Что, чёрт возьми, — слышит Кирстен, как её голос поднимается из-под контроля. — Какого чёрта ты здесь делаешь? Ты мне не нужен! Мне нужен кто-то, кто может помочь! — С другой стороны, твоя мать не должна тебя слышать. Какой у тебя рот! — Он даёт возмущённый нюх. — Кроме того, посмотри, где ты. Имей немного уважения. Кирстен пристально смотрит на неподвижную фигуру на кровати. Она пристально смотрит на простыню на мгновение, желая, чтобы она поднималась и опускалась с дыханием Дакоты. Это не мешает. Вся борьба уходит из неё, её позвоночник резко падает с внезапным весом, который падает на неё. — Она мертва, — говорит Кирстен таким ровным голосом, что не признаёт его своим. — Я не смогла ей помочь. Инфекция вышла из-под контроля… — Она тяжело сглатывает от сухого сокращения горла. — У нас не было лекарства, и я не могла помочь… — И это всё твоя вина, йадда, йадда, йадда. Соси это. Ты можешь помочь. — Что… ты меня не слышишь? Лекарство не приносит пользы! Что ты собираешься делать, дать мне чей-то бабушкин рецепт волшебного травяного чая? Ей нужен врач. Ей нужна больница. Ей нужно… — Это рецепт. — Тега достаёт блокнот и ручку из кармана халата и начинает писать, удерживая шариковую ручку между средними суставами своего третьего и четвёртого пальцев. Он отрывает сценарий и передаёт его ей через кровать. — Вот. Любые вопросы? Кирстен смотрит на бумагу в руке. Лёгкими печатными буквами на вершине напечатаны плавные буквы: В. Т. Кунц, доктор философии, доктор философии, доктор философии, доктор философии, доктор философии, доктор философии, доктор философии К.С.Б.Е. Половину алфавитного супа она не понимает, и ей приходит в голову, что это, вероятно, также хорошо. Под ним, в чёткой печатной форме, написано: «Левакин для инъекций. 500 мг/ день в течение 10 дней. Упаковка 10 шприцев объёмом 3 куба с 3 иглами». Это самый ясный рецепт, который она когда-либо видела, и самый бесполезный. Она говорит с горечью. — Это может быть и чай из скунса. Где, чёрт возьми, я должна это найти? У следующего хребта нет Уолгрина, или, если есть, его разграбляют. — Как насчёт больничной аптеки? — Тега наклоняет голову в сторону, глядя на неё, как будто она немного отсталый ребёнок. — Какая больница? Там нет больницы, чёрт возьми! Это мечта. Мы оказались в какой-то заброшенной рыбацкой хижине в проклятой середине нигде! — Крейг, — говорит Тега. — Какой? Кто такой Крейг? — Не кто. Где. За государственной линией в Колорадо. Там есть клиника. В Крейге. С лекарствами. Ты можешь заполнить рецепт там. — Но… Он снова смотрит на часы, удерживая их огромный циферблат одной рукой. — Возьми карту, надень ботинки и иди. Там не так много времени. — Подожди! Какая… Домофон прерывает её. — Д-р Кунц. Доктор Кунц. Чрезвычайное положение. Код Фиолетовый. Стат. — Должна идти, schweetheart. Это было весело, и это было реально, и вставай со своей задницы и принимай лекарства. — С этим он начинает исчезать, а больничная палата вокруг него. Глаза Кирстен открываются, теперь уже знаком вид огня, тревожный взгляд Азимова и слишком тихая фигура под спальным мешком. — Боги, что за чёртов сон. — Не задумываясь, она поднимает руку, чтобы потереть больной лоб. На нём есть бумага. Бумага, которой раньше не было. Едва доверяя своему зрению, не говоря уже о её разуме, Кирстен смотрит вниз на слова, которые идут через угол карты Вайоминга / Колорадо из рюкзака Коды. В её собственном аккуратном почерке написано: «Левакин для инъекций 500 мг / сут в течение 10 дней. Упаковка 10 шприцев объёмом 3 куба с иглами». — Хорошо, — говорит она, вытирая руки о штаны. Сценарий извивается в знак протеста. — Я могу это сделать. Я должна сделать это. Даже если этот сумасшедший полосатый Маркус Уэлби из моего очень странного подсознания не сказал мне, мне всё равно придётся это сделать. Итак, начнём. Обо всём по порядку. Это будет долгий поход, поэтому мне нужно одеться для этого. Или, во всяком случае, так одета, как я. Снимая с себя поты, она натягивает грязные джинсы, затем натягивает на них поты, затем натягивает на них поты Дакоты, изменяя свой внешний вид на домохозяйку, которая слишком много времени провела с банками. Бонс и мыло. У них осталось две сухие футболки, и она надевает их обе, затем одну из своих фланелевых, затем одну из Дакотиной и, наконец, сильно выровненную фланелевую рубашку Дакоты, которая является скорее курткой, чем рубашкой. Третью фланель привязывает, по стилю бабушки, над её головой. Пара тяжёлых, чистых носков вдвойне, как варежки. — Я знаю, я знаю, — замечает она Ази, который, кажется, смеётся над ней, — я выгляжу как человек из ада, но, по крайней мере, мне будет тепло. Я надеюсь. Три пары носков и её ботинки идут последними. Полностью одетая, что бы ни случилось, она подходит к Дакоте и, с усилием маленького ребёнка в полном снежном костюме, опускается на колени. — Я скоро вернусь, дорогая. Я обещаю тебе. — Она поглаживает влажные волосы со лба своей партнёрши. — У меня будут лекарства, которые тебе нужны, и ты быстро поправишься. Тогда мы можем закончить это дерьмо и продолжить свою жизнь, хорошо? — Слёзы жгут её глаза, и она проводит по ним. — Просто… держись там, пока меня нет, хорошо? — Согнувшись ещё дальше, она слегка целует Дакоту в лоб, а более длинный — в сухие потрескавшиеся губы. — Я люблю тебя, Дакота Риверс. Никогда этого не забывай. Когда-либо. Отстраняясь, она на мгновение останавливается и смотрит на потолок. — Ина Мака? Я не знаю, слышишь ли ты меня. Чёрт, я даже не знаю, верю ли я, что ты вообще существуешь. Но Дакота знает, я знаю это, и этого мне достаточно. Я много не молюсь — чёрт возьми, я вообще не молюсь, но я делаю это сейчас. Пожалуйста, пожалуйста, присмотри за ней, пока меня нет, хорошо? Я знаю, что ты и она близки, и ты можешь подумать о том, чтобы призвать её на свою сторону, чтобы вы могли быть вместе всё время, но… пока не делай этого, хорошо? Она нужна мне. Я нуждаюсь в ней, и я люблю её… так сильно. И если ты действительно там, ты это знаешь. Так что, пожалуйста, просто… присмотри за ней, хорошо? Благодарю. Поднявшись на ноги, она бросает последний, окончательный взгляд на свою любовницу, затем поворачивается к своей собаке. — Береги её своей жизнью, Азимов. Я имею в виду, что. Ты понимаешь меня? Его ответ — строгий лай, когда она выходит из хижины, не оглядываясь.