The Growing/Растущий

1 Сияние углей отражается от задней части укрытия, окрашивая тени в малиновый цвет. Срываясь с вершин гор, ветер несёт в себе предвкушение поворотного года, его аромат пронизан сосной и болотом. Кирстен более плотно натягивает одеяло из майлара на своё тело, кладя голову в полость плеча Дакоты. Рука её возлюбленной делает ленивые круги на спине. По другую сторону от умирающего огня тихо храпит Ази, его лапы дёргаются от его снов. Холодно с расстояния, ночью поднимается вой, койоты охотятся на нижних склонах. Кирстен дрожит не от холода, а от воспоминаний о клинике Солёного озера. Здесь, в чистом воздухе, кажется неуместным этот свет звёзд, проливающихся на невообразимые расстояния. Но мёртвые не оставят её. Она чувствует, как Кода напрягается рядом с ней, и её мягкое дыхание взъерошивает волосы Кирстен. — Что это, cante sukye? — Ничего. — Не ничего. Что-то холодное коснулось тебя. Кирстен поворачивает лицо так, что смотрит прямо в небо. Она поднимает одну руку, чтобы указать на великий поток Млечного Пути, где он дуг через ночь. Почти достаточно яркий, чтобы отбрасывать тени, он пылает на земле, как и миллионы лет назад, теперь на него отвечают только лесные пожары и случайный рассеянный проблеск искусственного света. — Ты называешь это Призрачной дорогой, не так ли? Мой папа увлекался ирландским наследием, и он говорил, что древние кельты называли это «Путь душ». Забавно, что разные культуры имели одну и ту же идею. — Может быть, это косы и военные краски. — Кода слегка меняет вес, чтобы держать голову Кирстен на своём плече. — Большинство семей чероки и криков, которые используют европейские имена, называются Mac-this или Mac-that. Много Скоттов. — Они тоже носят килты? Кода тихо фыркнула, и Кирстен почувствовала смех, когда он пронзает её. — Теперь это было бы зрелище, не так ли? Шотландский плед и перья. Откуда-то от Такомы всплывает ментальная картина, клетчатый плед обвивается вокруг его талии, на голове — классическая военная сетка. Кирстен хихикает над его нелепостью, и напряжение в ней немного ослабевает. — А как насчёт Медведицы? Ты тоже это называешь медведем? — Нет, но у нас есть летнее созвездие под названием Мату Типила, Медвежья Ложа. В основном это Близнецы. А Лео — Камин. — Что насчёт него? — Кирстен лениво указывает на Ориона, чей пояс из трёх звёзд только расчищает пики на востоке. — Он тоже охотник в рассказах о Лакоте? — Это часть того, что мы называем Позвоночник, который является частью Береговой дорожки. — Ой. — Кирстен не может сдержать разочарование от её голоса. Фигура сильного человека с поднятой дубинкой кажется ей настолько очевидной — даже если часть её разума признаёт эту очевидность как культурную предвзятость — что это казалось бы легендой в любом обществе. — ≪Возьми себя в руки, Кинг. Это другой мир. Кода — это другой мир. И каким-то образом мне придётся изучить всё это≫. — Хотя есть история. — Рука Коды напрягается вокруг её плеч. — Хочешь это услышать? — О Позвоночнике? Конечно. — Не совсем. Видишь его пояс и меч? Это, плюс Ригель, это то, что мы называем Рука, затылок. — Чьи? — Вождя. — Голос Коды становится устойчивым, почти церемониальным ритмом, и Кирстен приходит к выводу, что среди лакота, как и у её древних предков, истории — это не просто развлечение. Это история, так как баллада о шайеннах для слепого Гарри уже стала историей. Они проникают в будущее, а также в прошлое. — Был вождь, который не был щедрым для своих людей. Он держал всех лошадей, которых брал для набегов, вместо того, чтобы делиться ими со своими воинами. Он не проявлял заботы ни о бедных в своём племени, ни о вдовах и сиротах. И однажды Вакинянам, Громовым Птицам, надоела его скупость, и они оторвали ему руку. — Жаль, что Громовые Птицы никогда не брали Конгресс. Поговорим об одноруких бандитах. — Не говоря уже о целом рое бюрократов. Во всяком случае, этот шеф сумел сделать одну вещь правильно, и у него была прекрасная дочь. Wicahpi Hinhpaye, или Падшая Звезда, который был сыном Полярной Звезды и смертной женщины, пришёл ухаживать за ней. И она согласилась выйти за него замуж при условии, что он найдёт пропавшую руку её отца. Поэтому он искал и искал всюду по Паха Сапе. Затем он искал среди звёзд, потому что пейзаж Чёрных холмов отражается в небе, потому что они оба священны. Вакинян пытался помешать ему искать, и он боролся с ним. Затем Инктоми, Женщина-Паук, пыталась обмануть его, но он перехитрил её. Наконец, он нашёл руку там, где они спрятали её в звёздах, и вернулся с ней на землю. На церемонии Wicahpi Hihnpaye снова приложил руку вождю и женился на дочери. Он стал новым начальником. Весной у них родился сын. И… — Кода оставляет слово повешенным. —… они жили долго и счастливо. — Кирстен заканчивает предложение за неё. — И люди процветали, и на земле был мир. Всё идёт вместе. — Через мгновение она добавляет: — Ты в порядке? — Ммм, — говорит Кирстен, снова поворачиваясь, чтобы положить руку на тело Коды. — Очень хорошо. Спокойной ночи. — Ночи, cante sukye. — Когда-нибудь, — пробормотала Кирстен и погрузилась в сон. 2 Поздно днём свет проникает сквозь ветви сосны и ели, толстые и высокие здесь, на западном склоне Соловьёв. Трое лежат позади них, теперь, свёрнутые долины и зазубренные голые скалы, которые шрамы на ландшафте Невады. Ази легко бежит по оленьей тропе, идущей параллельно узкому потоку, который изгибается и кружится вниз по склону горы. Кирстен следует, Кода идёт арьергардом. Сойка ругается откуда-то с полутора футов вверх, и на неё отвечает болтливая белка. Время от времени солнце ловит гребень небольших порогов, где берега ручьёв сжимаются внутрь; иногда он выбрасывает серебряную чешую форели или пескаря. Краем глаза Кода может разглядеть фигуру мула-оленя, дрейфующего между деревьями в ста ярдах. За ней следуют два весенних оленя, их пятна исчезнут с конца лета. Осторожно Дакота стучит по плечу Кирстен, молча указывая, и улыбка освещает лицо другой женщины при виде. Ази тоже поворачивается, чтобы посмотреть, но не издаёт ни звука, затем набрасывается, человеческие ноги не шумят больше, чем его собственные. Пара тёмных крыльев плывёт над ними, чтобы затеряться на деревьях. Мгновение спустя другая птица проносится мимо, её крик низкий и резкий. Вороны, спаренная пара, возвращаются на ночь к своей темноте и молодняку. Откуда-то справа от них раздаётся ответный звонок, и Кода делает паузу, уставившись в тени под деревьями. Племенные вороны являются территориальными, пары разнесены на большие расстояния, чтобы содержать места для охоты и чистки. — Что-то не так? — Кирстен оглядывается через плечо, её рука опускается на пистолет за поясом. Кода пожимает плечами. — Ещё один ворон, вот и всё. Их диапазоны обычно не так близки в этом сезоне. — Прохожие? — Наверное. Лишь одна птица скользит по краям чужой территории, чтобы быстро добраться домой. Это всё. Может быть, даже если она молодая и безрассудная, немного браконьерствует остатками падали или маленькой мышью. Дакота бросает взгляд вверх, ища участки углубляющегося неба в поисках Вийо, находя только облачные пучки и вздымающиеся волны, ведущие к одному из маленьких озёр, которые усеивают угол, где Невада направленав Калифорнию. Отсутствие обнадёживает. Даже красный хвост не будет излишне противостоять вороньей паре на их территории, тем более привлекать внимание пернатой мафии. Гнездящиеся вороны нападают на сов и орлов, не задумываясь, и, хотя Вийо — самка, большая в своём роде, она не больше Каги Танки. Кода говорит: — Начнём искать место для лагеря. Солнце сойдёт через час. Кирстен кивает и снова отправляется, Дакота следом. Темнота найдёт их на полпути вниз по склону; завтра к середине дня они должны снова оказаться на открытой площадке, пересекая бассейн озера Виннемукка. В это время года должно быть сухо, снег растаял, осенние дожди ещё впереди. Тем не менее, он должен быть менее грозным, чем щелочные равнины, которые они пересекли неделю назад, или края пустыни между Солёным озером и восточной границей Невады. После бесконечных миль, где казалось, что они потеют суше самого песка, хорошо снова оказаться в горах. Здесь резкий сосновый аромат плывёт на ветру, а небольшие источники срываются с живых скал, питающих озёра и реки на равнине внизу. Охладительные дни исчезают на холоде ночи с заселёнными енотами и рысями, выдрами и медведями, в то время как меньше жизни подлеска, который сохраняется упорно против давления больших существ с большими зубами. Географически, по крайней мере, с этого момента дела могут только улучшиться. Всё остальное, конечно, может ухудшиться. Намного хуже. Ворон снова зовёт, тихим, скользящим ≪пррро-о-о-ок≫. На этот раз звук идёт откуда-то впереди них, с траектории полёта первой пары. Холодные призраки спускаются по позвоночнику Коды, и она сбрасывает винтовку с плеча. Ни один закон не гласит, что вороны должны летать по прямой линии. Тем не менее, она чувствует себя лучше с пистолетом в руках. Кирстен оглядывается на неё, её глаза расширяются, когда она видит пистолет. Не говоря ни слова, она достаёт собственное оружие, потянув Ази за ошейник, чтобы отодвинуть его на пятки рядом с ней. Уши большого пса, его хвост торчит из его позвоночника. Что-то в лесу с ними. Эти горы являются страной медведя, с разбросанными популяциями росомах и случайной волчьей стаей. Медведь, с которым она может иметь дело, волк, с которым она может поговорить. Росомаха — невольно, её спусковой палец дёргается. Она будет счастлива, если никогда не увидит другого росомаху в своей жизни, даже если она доживёт до ста пятидесяти. Скорее всего, их компания — это мелкий хищник, кобель или койот, даже барсук. Позже, за ужином, они могут посмеяться над своей чрезмерной осторожностью. Однако они зашли слишком далеко, чтобы пойти на ненужные риски. Дело не в том, что от них теперь зависит больше, чем когда они покинули Эллсворт. Это только кажется больше, бремя всё тяжелее и тяжелее, когда они приближаются к своей цели. Другой ворон зовёт, этот слева. Вокруг них другие птицы замолчали, и ни одна из щебетелей не засуетилась на ночь. — Хорошо, — тихо говорит Кода, — это слишком много. Она скользит пальцем по винтовке, чтобы слегка прислонить к курку. — Разве вороны не охотятся с волками, иногда? — шепчет Кирстен. — Привести их к добыче? — Да. Но мы не видели никаких признаков волков в течение всего дня, и мы не видели и других высших хищников. Нечего тревожить. — Мы не считаемся, а? — Не для птиц. Ази внезапно останавливается, рыча. Его губы отгибаются назад, показывая клыки, а его хвост достигает целого посоха, его шерсть дрожит от грохота, который проникает через его грудь и живот. Рука Кирстен переходит на его ошейник, её костяшки белые. — Полегче. Полегче. Что это, мальчик? — Компания, — мрачно говорит Кода. — Держись за него. С сотни ярдов вниз по тропе снова раздаётся вороний крик. Ещё один ответ сзади, третий и четвёртый с каждой стороны, ещё один сверху, близко. Следя за звуком своими глазами, Кода может разглядеть более тёмную тень на высоком стволе сосны, высотой около тридцати или сорока футов, почти прямо над головой. Прямо под деревом стоит столб, увенчанный рогами оленя, гроздьями чёрных перьев, свисавших с его пальцев с помощью сухожильных полос. В его плоском камне лежат брызги высушенного шалфея, связанного со сладкой травой и люпином, навес из кожи змеи индиго и полой гальки, а его внутренняя поверхность вымощена прозрачными кристаллами. Он сидит в рогах полумесяца, нарисованного вокруг глубокого малинового переднего края камня. Возможно, кровь оленя. Или, возможно, нет. Кода достаточно помнит её антропологию, чтобы распознать символы старшего Вавилона, старшего Дельфи, даже старшего Крита. Она осторожно отодвигает палец от спускового крючка своего пистолета, затем наклоняется, чтобы положить его на землю. Она медленно поднимается, раскрыв руки по бокам. Кирстен резко смотрит на неё, затем, всё ещё держась за ошейник Ази, следует её примеру. — Кто они? — спрашивает она, её голос едва слышен. — Женщины, — мягко отвечает Кода. — Поклонницы богини. — Держите руки на виду! — Голос исходит высоко на дереве. — Назовите свои имена и дело. — Дакота и Энни Риверс, — отвечает Кирстен, щурясь к звуку. — И у нас здесь нет никаких дел. Мы просто проходили. — Раскройте ошейники. Дайте посмотреть ваши шеи. Медленно двигаясь, Кода и Кирстен подчиняются, поворачиваясь так, чтобы всё ещё невидимые наблюдатели могли ясно видеть, что они не носят металлический венец. — Хорошо. Теперь ты, высокая. Снимай одежду. — Что? — Кирстен смотрит в ветки. — Что за чёрт.? Кода, тем не менее, садится на скалу у ручья, чтобы снять свои ботинки. — Всё в порядке, cante sukye. Они просто хотят убедиться, что я действительно женщина. Она бросает свою сумку рядом с ней, затем её рубашку, наконец, выходя из джинсов и поднимаясь, чтобы стоять на открытом месте. Распущенные волосы растекаются по спине. Она медленно поворачивается, её руки по бокам. Долгое время поляна молчала. Затем из-за них доносится длинный и долгий волчий свист. — О, да, сейчас. Разве она не женщина! Кирстен поворачивается к динамику, всё ещё невидимому. Её лицо покраснело, она огрызается: — Отойди, сука! Смех смеха отвечает ей, контральто, богатое тёмной землёй Миссисипи. — Устрашаешь, Коротышка. Я просто восхищаюсь. Подавив улыбку, Кода кладёт руку на руку Кирстен. — Я женщина, сестра «коротышки». Кто-нибудь хочет поспорить с этим, имеет дело со мной. — Ази громко взвизгнул, а Кода добавила: — Да, и его человек тоже. — Как ты говоришь, сёстры? — Снова голос с дерева. — Должны ли они пройти? Четверо отвечают ей более или менее в унисон. — Они пройдут и добро пожаловать. Это похоже на ритуал, и Кода снова задаётся вопросом, как появилось алое пятно на камне. Шуршание сосновых веток привлекает её внимание к дереву над ней, а подсвеченная фигура опускается по длине ствола, спускаясь по нему с помощью верёвки. Женщина с ударом приземляется на ковёр из упавших игл, слегка повернув лодыжку, как будто она ещё не полностью освоила манёвр. Тем не менее, она без проблем набирает вес, и она достаточно твёрдо выходит на свет. — Привет, — говорит она, протягивая руку Кирстен, которая почти неохотно берёт её, затем Дакоте. — Я Морган. — Её рукопожатие крепкое, её ладонь измучена работой и, очевидно, обращением с оружием. АК пересекает её спину, и нож Боуи свисает с её пояса, оба носятся с использованием. — Привет. Энни? Ты хочешь надеть свою одежду? — Она возвращается к Кирстен. — У нас есть постоянный лагерь в нескольких милях. Добро пожаловать туда. Из-под опущенных век Кода наблюдает, как раздражение и смущение мерцают на лице Кирстен. Она отворачивается, чтобы натянуть одежду, позволяя волосам опускаться, скрывая улыбку. ≪Хорошо, мисс президент, вот шанс для дипломатии≫. Кирстен тихо говорит, указывая: — Я Энни. Она Дакота. Он Азимов. Кто ты, кроме Морган? Кода поворачивается, как только её голова очищает воротник рубашки. Кирстен стоит прямо, как берёза, её лицо ничего не выражает. Мисс Президент, действительно. Серые глаза Морган мелькают на ней, оценивая, и она легко говорит: — Я Морган Фиа Д’Лория, и я выбранная Амазонской Риги. Нкбольшой шок проходит через Коду. На мгновение, доли секунды, перед ней снова вспыхивает видение критского побережья — светловолосого пловца в прибое. Но она сохраняет даже голос. — Амазонки? Лунные женщины? Морган резко смотрит на неё. — Ты лингвистка? — Моя первая жена была. Мне пришлось немного научиться разговаривать с ней, пока мы были в школе. — Ммм. Греческий не просто ≪немного≫. Кода пожимает плечами, заправляя рубашку в пояс джинсов. — Некоторое время мы говорили на диалекте, неизвестном за пределами нашей комнаты в общежитии. Немного французского, немного испанского, немного лакотского, несколько слов санскрита. Потребовался год или два, чтобы разобраться. Ты? — Юрист. У нас есть классическая победа в группе. Она наш хранитель истории. Воины. Бард. Какая часть социальной структуры, которую она начинает ощущать в этой группе женщин, является намеренной реконструкцией, основанной на текстах? Сколько стоит инстинкт, повторяющийся на протяжении тысячелетий? Кода снова садится, чтобы натянуть сапоги, наблюдая за другой женщиной из-под ресниц. Морган, хотя и не намного выше, чем Кирстен, кажется, соответствует масштабу леса. Частично это просто личное присутствие, то, что может повлиять на присяжных в зале суда. Частично это — рябь мышц под её загорелой кожей, на что способствуют её кожаный жилет и запястья. Левое прикрывает её предплечье почти до локтя, отмечая её как лучника, хотя она не носит лука. И отчасти это серия диагональных штриховок, нанесённых на каждую щеку, татуировки, выполненные по старинке, с пигментом, втираемым в кровоточащий порез. Не нужно воображения, чтобы предугадать, что они представляют, и не более, чем тайна полумесяца между её бледными бровями. ≪Госпожа Президент, познакомьтесь с Королевой Амазонок, с четырьмя, пятью, шестью, семью убийствами на её счету. Давайте будем дружелюбны, если сможем≫. Морган поднимает бровь на её тайное исследование. — Готовы? — спрашивает она. — Другие? — Кирстен указывает на окружающие деревья. — В дозоре. Мы охраняем наши границы. — Против андройдов? — И мужчин, — холодно говорит Морган. — Мы племя женщин. Без мужчин. Нет человеко-богов. Никаких человеческих законов. Что имеет смысл. Ари Кригесманн и его холостяцко-баббурский кружок едва ли могут быть единственными в своём роде. Кода приходит к выводу, что Таня и Элейн вписались бы в мир Морган, словно рождённые для него, и она снова удивляется, как закончилась битва на Лось Маунтин. Не, наверняка, с ответственным Ари. — Готовы, — говорит она. — Как далеко мы пойдём? — Лагерь у Пирамиды, через сухое озеро. — Лицо Коды должно выражать её смятение, потому что Морган добавляет: — Не беспокойся. У нас привязаны лошади у подножия тропы. Мы будем там в полной темноте. Ты катаешься? Кирстен хихикает, а Кода говорит: — Да. Я ветеринар. Моя семья разводит лошадей. Горы, привязанные у подножия склона, едва ли смотрят на трёх женщин и одну собаку, когда они появляются на лугу. Трава здесь густая, с вкраплениями одуванчика и коломбина, шалфея и мальвы, хорошая еда, которая создаёт гладкие шкуры и яркие глаза. Все лошади — мустанги, в различных сочетаниях белого с каштановым, белого с оленьей, пёстрым, серым и чёрным. Это классические скакуны Равнинных Народов, породы, которая в своё время сделала Лакоту и Нез Персе лучшей в мире, лёгкой кавалерией. Ни один из них не снабжён более чем уздечкой и седельным одеялом, а некоторые из них — не овчиной. Уважение Коды к Морган и её группе делает качественный скачок, и она спрашивает: — Дикие пойманы? Морган наклоняется, чтобы освободить молодую серую от её привязи, оглядываясь через плечо на Коду. Кобылка тихо суетится и толкается женщине в карман, явно ища угощение. Морган мягко отталкивает нос и говорит: — Более или менее. Они разбегались, и никто не сломался. У них была некоторая обработка, всё же. Выбирайте; два патруля могут удвоиться по дороге домой. — Они хороший запас. — Кода поглаживает холку высокой бело-каштановой кобылы с широким белым пламенем от ушей до морды. — Энни? — Я возьму чёрного. Прежде чем Кода может поднять руку, она легко вскакивает на спину лошади, лишь слегка скользя по рыхлой оленьей коже, которая является её единственным седлом. Это впечатляющее представление, предназначенное для впечатления. Альфа самка, встреча альфа самки. Подавив улыбку, Кода говорит только: — Хороший выбор, — и садится на цветную лошадь. Лошадь фыркает и дважды поворачивает гриву, чувствуя себя непривычной с наездником на спине, но быстро соглашается с похлопыванием и словом или двумя уверенности. — Хорошо, — говорит она Морган. — Веди. Путь ведёт их вниз по склону горы и простирается на километровые просторы сухого русла озера. Вокруг них сгущается темнота, роза и золото вдоль линии западных холмов, постепенно уступают место тёмно-синему, который в зените сливается с чёрным и тянется за ними, становясь неотличимым от последних склонов хребта Соловья. Однажды ночью полная луна поднималась достаточно ярко, чтобы отбрасывать тени вдоль щёлочно-бледных равнин. Тепло, поглощённое в летний день, теперь излучается вверх, смешиваясь с уже остывающим воздухом вечера. Ветер, скользящий по холмам с запада, пахнет водой, и ещё слабее — тёмной землёй и солью. Двигаясь в лёгком темпе, копыта лошадей стучат по твёрдой поверхности. Морган ведёт, вес её бледной косы подпрыгивает между её плечами в ритме походки её кобылы. Когда она едет, она поёт, что-то, чего Кода не может разглядеть, хотя она думает, что слышит слова «Изида» и «Деметра». Следом Кирстен, её волосы, бледный ореол в лунном свете. Кода едет в арьергарде, её винтовка перекинулась через седло перед ней. Ази несётся рядом с ними, легко дыша. Волк-бегун на выносливость, и, несмотря на всё его верное размножение, дикая природа начала проявляться у большой собаки, как если бы гены его предков были усыплены только десятью тысячами лет приручения, которые бездействовали, пока не наступил поворотный возраст, в котором люди больше не правят землёй. Собака, лошадь, даже кошка, любящая утешение, может снова стать чем-то, что ни один живой представитель её собственного вида никогда не встречал во плоти. ≪И мы тоже теряем приручение. Воины и шаманы. Племена женщин. Военачальники. Мы втягиваемся в наше прошлое, таща за собой остатки нашей технологии≫. Дно щёлочного озера уступает место осыпям, и Морган осторожно пробирается сквозь него, направляя их по тропинке, которая вьётся через низкие холмы, а затем поднимается, поднимаясь по склону горы. Коломбина и индийская кисть растут близко вдоль её краёв, оставляя место для двух лошадей, чтобы пройти в ряд; сосновые ветви, достаточно низкие, чтобы смести неосторожного наездника с седла, скрывают его сверху. Едва заметная в тени, Кирстен замедляется, чтобы наклониться и незаметно потереть своё левое тельце, слегка сместившись на спине лошади, чтобы ослабить то, что, похоже, является напрягающей мышцей спины. Кода ставит на колени свою кобылу и тянется даже со своей любовницей. Стараясь не допустить, чтобы её голос звучал забавно, она шепчет: — Что ты там делаешь, вытягиваешься, Энни Окли? Даже в темноте Кода видит хмурый взгляд, который связывает лоб Кирстен, затем печальную улыбку. — Это очевидно, не так ли? — Бред так. Хотя я польщена. Улыбка расплывается в улыбке. — Тебе, чёрт возьми, лучше быть. Я бы так ни за что не сломала свою задницу. — Такую милую задницу тоже. Она вывихнута? — Мой зад? — Твоё колено. — Нет, только что потянула. Я в порядке. Ази, удалившись от того места, где он находился впереди Морган, плетётся между ног своих лошадей, скулит. Сама Амазонка остановилась. — Вы в порядке там? — Судороги, — говорит Кода, тактично опуская поводья. Затем Морган касается своими пятками по бокам своей кобылы и поворачивает голову, чтобы привести их к ещё более узкому разветвлённому пути, ведущему вверх под более крутым углом. Дважды по пути она издаёт низкую перекатывающуюся кричавую сову и получает ответ. Во второй раз, когда Коде кажется, что они должны быть на полпути к гребню, Морган говорит: — Раньше это был кемпинг в парке, но мы заблокировали основной доступ на другой стороне. Ничто не встаёт здесь, о котором мы не знаем, и ничего с колёсами. Что может означать или не означать, что у них нет транспортных средств. Их всегда можно спрятать ниже. У большинства государств и национального парка были автомобильные отсеки и газ, чтобы питать их. В отличие от Ари Кригесманна, Морган и её сестры, похоже, не излишне тратят ресурсы. Их, тем не менее, можно убедить расстаться с одним из них по прекрасному делу. Хороший джип мог высадить Коду и Кирстен на побережье Мендо за три часа? Четыре? Несбыточная мечта. Они будут застрелены дройдами, враждебными людьми или обоими, прежде чем они доберутся до половины. Путь принимает последний шпильный поворот, затем открывается, чтобы привести под ворота, вырезанные из сучковатой сосны. Два факела окружают его, и его знак, просто видимый в танцующих тенях, гласит: «Добро пожаловать в Свободную Сьерру». Буквы грубы, врезаны в арку над оригинальным названием парка. И красный свет показывает что-то ещё; Кирстен, которая тоже должна это видеть, резко дёргает поводья своей лошади, затем снова ставит её на колени, когда она подтягивается. Возможно, она не уверена, на что она смотрит. Кода тоже не уверена. Не совсем. Круглая форма висит от каждого строба ворот. Красный свет отражается от стального левого блеска, очерчивая его голый металлический купол. С другой стороны, факел рисует форму в тёмных углублениях; два, которые могли бы быть глазами, другой, который мог бы быть зияющим ртом выше запёкшейся и спутанной бороды. С сладким ночным воздухом приходит запах гниющего мяса. Так много для неясности. Здесь нет сирени, цветущей здесь. — Чёрт возьми, не заходи, — тихо говорит Кода. Морган показывает зубы в чём-то, что не совсем улыбка. — Да. Получили их обоих на нашем последнем рейде. Рино. Это означает, что у этих женщин либо есть машины, либо у тех, кого они убили в Рино, нет. Кирстен, которая тихо кормила свои воспалённые мышцы на подъёме, говорит: — На кого? — Клиника. Ты знаешь об этом? Кода осторожно отвечает: — Мы знаем, что женщин похищали для разведения в тюрьмах, иногда в родильных домах, женских поликлиниках. Вроде того. Они пропускают пару низких знаков, неразборчивых в темноте, за исключением белых стрелок, указывающих направления на различные парковые сооружения. Морган ведёт их туда, где путь разветвляется, и говорит: — Да. Вроде того. У них было другое место в Рино, где они взяли детей, которых не убивали. В любом случае, сразу. Кода видит вздрагивание в плечах Кирстен, вспоминая яму смерти в Крейге, руины клиники в Солт-Лейк-Сити. Морган, похоже, не склонена отвечать на вопросы. Впереди тропа выходит в открытое пространство, где белый дым поднимается в лунный свет над углями огня. По периметру вырублены кабины, небольшие продолговатые бревенчатые сооружения с грубым просеиванием в окнах. Кое-где они жёлтые, свет керосинового фонаря силуэтов женских фигур, когда они передвигаются в своей квартире; один, когда они проходят, кажется, усаживает ребёнка в постель. Взглянув на звук копыт лошадей, женщины машут руками, приветствуя Морган. Одна, выходя из кабины с гитарой, перекинутой через плечо, останавливается, чтобы посмотреть на Кирстен и Коду; Морган отвечает на её невысказанный вопрос взмахом руки и кратким: — Позже. — Коде она говорит: — Я покажу вам, где конюшни, а затем, где вы можете спрятаться. Присоединяйтесь к нам у костра после того, как вы устроитесь; в горшке должно быть какое-то рагу или что-то ещё. Конюшни, очевидно предназначенные для размещения только нескольких лошадей для развлечения всадников на семейных прогулках, теперь в основном содержат сено, зерно и гвозди. Сами лошади привязаны вдоль пикета позади здания. Кода насчитывает тридцать две, когда она и Кирстен подводят своих скакунов к одному концу, чтобы снять их седельные ткани и потереть их. Добавьте к этому тех, кто остался позади на холмах через сухое озеро, и тех, которые могут патрулировать в других направлениях, и вы получите сорок всадников, грозный отряд, когда население континента сократилось на 99 процентов или около того. Большинство из них мустанги, но один или два показывают признаки более аристократического размножения: каштановая лошадь с белыми передними частями копыт и пламенем, пара Аппалуз. Почти все кобылы, двое из них начинают набухать от жеребёнка; некоторые из них мерины. Они тихонько трясутся, когда мимо проходит Кода, один из них нюхает её задний карман, где она спрятала полосу запаха. Кирстен, следя за своим взглядом, говорит: — Думаю, «ничто» не распространяется и на тварей. Может, нам стоит побеспокоиться об Ази. — Может, Ази стоит побеспокоиться об Ази, — отвечает она, улыбаясь и раздражая его уши, когда он проходит рядом с ней. — У них где-то есть жеребец или два; они просто не поставили бы их в ряд с остальными. В конце пикета Кирстен и Кода снимают шкуры со спин лошадей и обвязывают поводья верёвкой, которая проходит между двумя высокими соснами. Бросив охапку сена перед ними, Кода протягивает Кирстен одну из двух кистей карри, которые она принесла из лавки. — Знаешь, как использовать один из них? Кирстен с широко раскрытыми глазами при слабом освещении смотрит на Коду, как будто у неё выросли рога или вторая голова. — Ты прикалываешься, да? Я ездила раньше, но какой-то стабильный парень всегда заботился о технических вещах, таких как надевание и снятие седла. — Она осторожно смотрит на тайный инструмент и пожимает плечами. —Насколько это может быть трудно? Я имею в виду, это в основном расчёска, не так ли? — В основном, — говорит Кода с улыбкой. — Просто смотри и делай то, что делаю я. Десять минут спустя обе лошади довольно жуют сено, их шкуры гладкие, без пыли и мелких наростов тропы. Кирстен выполнила йоменскую работу, следуя за ходом Коды, наблюдающей за Ази, где он обосновался среди корней деревьев, его взгляд сардоничен. Он следует за ними в каюту, которую показала им Морган, в которой есть только четыре голые детские кроватки и оцинкованная труба через один конец для шкафа. — Похоже, мы получили наш пентхаус, — замечает Кирстен. — Мы могли бы сдвинуть пару этих кроватей вместе. — Ммм, — говорит Кода. — Мы могли бы. Конечно, просто для тепла. — Конечно. — Кирстен улыбается ей в ответ, когда она сбрасывает рюкзак. Ази запрыгивает на кровать в дальнем заднем углу и вытягивается, мгновенно возвращаясь домой. — Думаю, ты не придёшь проверить это место, мальчик? В ответ Ази кладёт подбородок на лапы и закрывает глаза. — Не угадала, — отвечает за него Кода. — Хочешь пойти что-нибудь поесть? Путь к центру лагеря ведёт их мимо других таких же кают, как у них, чуть больше главного офисного здания с реальными окнами, общим душем и уборной. — Интересно, что всё ещё работает? — бормочет Кода. — Одна хорошая вещь об инциденте на Лось Маунтин была та горячая ванна. — Интересно, как это получилось? Мои деньги на Таню и Элейн. — Если нет, мы всегда можем познакомить Ари с Морган и её племенем. — Кода вспыхивает улыбкой. — И я знаю, где мои деньги будут на этом. — Противно. — Но забавно. — Она делает паузу, принюхивается. Её живот переворачивается в бочке, полной радости. — Боги. Они где-то нашли лук. И курицу. Давай. Аромат исходит из круга камней около двенадцати футов в поперечнике. Огненная яма в центре посылает облака дыма, поднимающиеся вверх, а в углях укрывается голландская печь такого размера, которая будет обслуживать всю семью Риверс, с секундами вокруг и третьей для Мэнни и Феникса. Вокруг него их лица вспыхнули красным свечением, а группа из дюжины женщин сидит на камнях, шкурах или голой траве. Некоторые по-прежнему держат свои миски на коленях, в то время как пара откидывается на локтях, глядя в небо, и женщина с гитарой тихо вздрагивает, её голос бесшумно сотрясается в мелодии. Ещё одна пара сидит, обнимая друг друга за талию, маленькая тёмная женщина прислонила голову к плечу своей более высокой партнёрши. Интродукции идут по кругу. Инга Фиа Д’Бриджет. Фрэнсис Фиа Д’Алис. Магдалена, дочь Росарио. Сарайя фиа Д’Ясмин. Они носят свои собственные имена и фамилии своих родителей, не признавая отцовства или патриархата. И на каждом лице, которое видит Кода, тоже есть следы мёртвых врагов. Трое, пятеро, а не немногие с семью, равны лидерам. Сама Морган сидит на плоском гранитном валуне в северной четверти круга, её чаша всё ещё находится между её руками, в её глазах был далёкий взгляд. Тем не менее, она замечает Кирстен и Коду, вставая, чтобы пригласить их встать рядом с ней, пока они знакомятся. С Солт-Лейк позади них, их история теперь, что они направляются в Лос-Анджелес, чтобы найти родителей «Энни». При этом лица вокруг круга становятся серьёзными, и Морган говорит: — Разве вы не слышали? — Слышали? — хмурится Кирстен. — Между Сент-Луисом и здесь было немного оживлённо. Мы вообще ни с кем не общались в Калифорнии. — И снова: — Слышали что? Морган кладёт нежную руку на руку Кирстен и притягивает её, чтобы она села на валун. — Лос-Анджелес исчез. Уничтожен ядерным оружием.