Глубока и горька, словно море, любовь...

Телему де Сарде едва переносил, а Сан-Матеус невзлюбил особо. Неизменное кострище с останками Хранителя на главной площади вызывало неотвязные воспоминания о Серене и десятках сжигаемых трупов, и постоянно мерещилась вонь палёного. Люди, которые считали подобное благостью, вызывали у де Сарде гнев пополам с отвращением. Порой он сам удивлялся, как вообще продолжал находить убедительные слова вместо того, чтобы ударить кого-нибудь по лицу. Единственное, что в этом городе было хорошего – в нём не приходилось жить. После того, как Сан-Матеус остался позади, де Сарде хотел только окончательно изжить всякое воспоминание о привкусе его улиц. Поэтому он, оставив прямую дорогу, свернул к океану, и никто не стал возражать против изменения маршрута. Они разбили лагерь на берегу, несмотря на то, что солнце ещё даже не клонилось к закату. Петрус задремал возле небольшого костра, оправдывая статус пожилого человека. Курт некоторое время топтался рядом, но вскоре отправился за Сиорой к ближайшим скалам. Васко исчез в море, едва скинув верхнюю одежду. Де Сарде пошёл за ним, и теперь бродил в воде, глотая морской воздух и слушая, как орут оголтелые чайки. Момент внезапного безделья оказался необычайно приятным. Холодные морские волны, набегая, били по бёдрам и потом откатывались обратно, пытаясь утянуть за собой в бездну. Этот берег совсем не походил на тот, который оставался возле Серены, что старой, что новой. Здесь не было ни кораблей, ни лодок, ни человеческого мусора в воде, ничего, только чайки и пустота до горизонта. Де Сарде подумал, что матери здесь бы понравилось, потом в очередной раз вспомнил, что это уже неважно. В последние пару недель он почти не думал о ней, занятый другим. Этого следовало стыдиться. Наверное. Хотя он в любом случае не мог позволить себе отдаваться горю. Он считал, что должен вспоминать её чаще. И не хотел этого делать. Он всё ещё хотел просто забыть. Но... Холодная вода плеснула де Сарде на голову, вырывая из круговорота мыслей, и ещё одна – прямо в лицо, он едва успел прикрыться локтем. Васко стоял рядом без неизменного бушлата, даже без треуголки. Тонкая рубашка, мокрая от морских брызг, липла к телу, волосы свободно рвались прибрежным бризом. Было настолько непривычно видеть его таким, что де Сарде замер и стоял, бесцеремонно уставившись, пока Васко, покачав головой, не зачерпнул ладонями ещё пригоршню воды. – Снова гадаете как изменить то, чего нельзя изменить? Его вопрос прозвучал с неожиданной мягкостью. Де Сарде отвёл глаза, уставившись на горизонт, где серая вода сходилась с серыми облаками. Он до сих пор чувствовал себя неловко. Да, после того разговора стало легче, да, ему следовало испытывать благодарность за поддержку и, честное слово, он испытывал. И в то же время де Сарде не мог избавиться от тревожного знания о том, что Васко увидел то, что не следовало показывать никому. «Запомните, молодой человек, никому не следует показывать то, что ранит вас на самом деле. Иначе вы не избежите удара и окажетесь ровно в таком же жалком положении, как и сейчас» Слова дядюшки звенели холодным металлом, как звенья цепи на шее кандальника в порту. Константин стоял, низко опустив голову, и де Сарде сжал кулаки до боли в стиснутых пальцах. Он не имел права вмешиваться. Он был таким же провинившимся и ждал свою порцию суровой отповеди следующим. Но разбитый, несчастный вид Константина ранил его и де Сарде не собирался это скрывать. – А матушка говорила, что нельзя отказываться от себя, и что любой порыв души можно использовать. Вы утверждаете, что она неправа, дядя? Константин покосился на него с плохо скрываемым испугом, а взгляд князя окатил льдом, пробирая до костей. Де Сарде собрал всю свою боль, обращая её в гнев, и уставился в ответ, намереваясь не сдаваться во что бы то ни стало. Тот бой он проиграл, и Константину досталось не меньше, а может, и больше, чем без его вмешательства. Потом были другие, которые он выиграл. Со временем их становилось всё больше. Вместо того, чтобы укрощать свою натуру и прятать чувства в тёмный подвал, де Сарде сделал их своим щитом. Боль, или возмущение, или радость, или грусть, даже отчаяние – всё это питало его, давало силу, чтобы столкнуться лоб в лоб там, где другой пошёл бы на обходной манёвр, и отразить удар, направленный в уязвимое место. Или почти всё. Потому что кроме целительных, живых страстей была ещё беспомощность. Отвратительное, бесполезное чувство, которое не давало ничего. Бесплодное и удушающее болото, которого де Сарде избегал всеми силами и почти всегда успешно, превращая в гнев или равнодушие, или что угодно другое. Существование которого старался скрыть ото всех, даже от Курта, даже от Константина, даже от матери. Де Сарде резко провёл руками по лицу, возвращая себя в настоящее, на пустынный пляж, в холодную воду, обвивающую ноги. Васко всё ещё изучал его, внимательно и как будто слегка сочувствующе. Ничуть не похоже на человека, который решил бы воспользоваться случайно полученным знанием и ранить. И всё же... Васко не позволил де Сарде сбежать от того чувства. Васко остался там вместе с ним и видел его полную, абсолютную неспособность справиться, голую уязвимость, кричавшую о том, куда бить, если понадобится сломать. Де Сарде не ожидал, что окажется задет этим столь сильно. Он хотел бы отмахнуться и забыть, однако не мог вытащить эту занозу из своих мыслей. Дядюшка за подобное убил бы, тихо, изощрённо и без единого намёка, за что и почему. – Я просто думал о том, как было бы хорошо заставить Предстоятельницу убрать эту гадость с главной площади, – наконец сказал де Сарде, разбивая безмерно затянувшуюся паузу. Нелепая, неуклюжая ложь, словно ему снова десять. Васко мгновение изучал его, затем фыркнул и снова плеснул водой. – Вот теперь я вижу, что вы истинный аристократ, дух от духа. Земная ось должна повернуться, потому что вы решили, что так оно разумней, а? Нет уж. Смиритесь с тем, что вы не бог морской и можете не всё, превосходительство. К счастью для нас всех. Вы были бы отвратительным богом. Требовали бы, чтобы каждый делал только то, что вы считаете правильным. Прямо как бог телемцев. Вот это уже было оскорбительно! – Эй! Де Сарде загрёб руками воды и щедро плеснул целую волну, а потом бросился вперёд, чтобы схватить и окунуть с головой. Но Васко только захохотал и увернулся с ловкостью угря, словно родная стихия, вопреки всем законам мироустройства, сделала его быстрее и подвижнее вместо того, чтобы связать. Что-то ударило по лодыжке, и скользкое дно ушло из под ног. Де Сарде полетел головой в воду, едва успев задержать дыхание. Холод воды ударил его, парализуя на мгновение. Разом ослепнувший, потерянный и почти беспомощный, он перевернулся, взмахнул руками, пытаясь понять, почему вдруг нет дна, если он только что стоял на мелководье, где верх и низ, хватит ли дыхания, что делать... Сильные руки дёрнули его за ворот рубашки, вынимая из воды. – Вы что делаете, превосходительство?! Утонуть можно даже в луже! Де Сарде вцепился Васко в локти, глотая ртом драгоценный воздух. – Ненавижу нырять! – О... простите. Я не знал. Что ж, теперь он знал. Пальцы де Сарде впились в его локти крепче, то ли цепляясь за опору, то ли чтобы потом сильнее отшвырнуть прочь. Васко мягко похлопал его по руке. – Я могу научить вас. В этом нет ничего страшного или сложного. Верите? Вера – непростительный риск. Однако никто и никогда не достиг бы волшебного острова за морем, если бы не рисковал. Лицо Васко было совсем близко, его глаза сейчас стали непривычно светлыми, и во взгляде отражалось только тёплое участие. На миг де Сарде показалось, что он снова окунается в пространство без верха и низа, и, вместо того, чтобы отпрянуть и уйти прочь, он рухнул туда ещё глубже. – Хорошо. Так и быть, верю. Васко слабо улыбнулся. – А теперь пойдёмте-ка на берег, превосходительство. Если вы простудитесь и свалитесь, выстроится очередь желающих оторвать мне голову. Она мне пока ещё дорога.