Глубока и горька, словно море, любовь...

Закат был великолепен. Де Сарде подозревал, что ему следовало бы волноваться не о закате, а о том, удастся ли найти пропавшую экспедицию Альянса. Однако до места, откуда бедолаги-учёные дали знать о себе последний раз, оставался ещё день пути, а беспокойные мысли всё равно никак бы им не помогли. Поэтому... Закат был великолепен. Холм, на котором они устроили лагерь, сбегал к какой-то мелкой речушке, блестевшей в солнечном свете, и деревья, казалось, пылали, не сгорая, в нежном золотом пламени. Взгромоздившись на огромный валун и подперев подбородок кулаками, де Сарде щурился на солнце, жадно вдыхая запах травы, прелой листвы, каких-то поздних цветов и горького дыма, которым Сиора отпугивала мошкару. Де Сарде было хорошо. – Вот таким вы мне нравитесь. Наслаждаетесь жизнью, раз выдалась возможность, – Васко подошёл и остановился рядом. – Согласен с вами, отличный вид. Де Сарде покосился на него. Васко стоял, приложив руку козырьком к глазам, солнце ложилось на его волосы и скулы кирпичным оттенком, а росчерки татуировок казались почти чёрными. Его бушлат небрежно распахнулся, и развязанный ворот рубашки открывал шею и ключицы. Любоваться можно было до сдавленного дыхания в груди. – Не думал, что вы оцените. Засмеявшись, Васко повернулся к де Сарде. – Думали, я способен ценить только морские виды? Я задет вашими подозрениями в моей ограниченности, друг мой. Друг. Да, разумеется друг. Конечно, Васко был другом, как Курт или Константин, и было совершенно нормально то, что от его улыбки де Сарде становилось тепло, а сердце стучало чаще. Оно то и дело стучало чаще с той ночи в таверне, полной вина и грубых деревенских танцев, и звёзд над улицами, и и громкого пения. Словно тогда де Сарде случайно проглотил упавшую с неба звезду, как в старой детской сказке, и теперь она билась внутри, наполняя беспокойной радостью. Хорошо, возможно, это было не совсем как с Куртом или Константином. Но ведь всё равно оставалось дружбой? Васко уселся на камень рядом, плечом к плечу с де Сарде. – В такой вечер меня тянет поговорить о любви. А вас? Этот поворот оказался настолько неожиданным, что де Сарде невольно закашлялся и едва не изобразил привычное дипломатическое лицо для бессмысленной светской беседы. Тут же опомнился, что находится не во дворце и разговаривает с другом, и просто растерянно переспросил: – О... любви? Васко повернул голову и взглянул на него с явным любопытством. Его глаза золотились в вечернем свете. – Что вас так удивило? Вы имеете что-то против любви? – Слишком много проблем, – вырвалось у де Сарде первое. Увидев, как удивлённо поднялись брови Васко, он тут же пояснил: – Я хочу сказать, что это всё бывает очень мило поначалу, когда вы только читаете стихи... – Стихи? В анналах поэтов наверняка нашлось бы что-то о медовом взгляде и закате, де Сарде не сомневался, однако сейчас не смог бы вспомнить ни строчки. – Разумеется. А как ещё дать понять, что... речь именно о любви? Всегда начинают со стихов. Потом можно отправить специально составленное приглашение на дневной приём. Обменяться подарками. Потом вечерний приём. Потом... Потом начинались неприятности. У состоящих в браке обнаруживался крайне ревнивый партнёр. У незамужней леди – далеко идущие матримониальные планы, у приятного кавалера – далеко идущие планы торговых сделок тебе в убыток. Также имелся риск оказаться в одной постели со шпионом главного торгового конкурента, а то и иностранного государства. Или с убийцей. Или просто с банальным мошенником, право слово, один из самых безопасных вариантов. Иногда, конечно, всё складывалось хорошо. На какое-то время. На недолгое время. Затем всё возвращалось на круги своя. Как, например, с де Клорми. Уж точно де Сарде не собирался вспоминать о де Клорми здесь и сейчас, сидя посреди прекрасного леса рядом с Васко, очень далеко от любого двора. Васко покачал головой, явно позабавленный, и де Сарде вдруг почувствовал, что краснеет. Собственные объяснения вдруг начали казаться ему слишком неловкими. – Хм... и это всё обязательно? Я говорю о стихах, обмене подарками и приглашениями. Зачем столько формальностей? «Да ради Озарённого! Мой дорогой кузен, ты действительно веришь, что это всё обязательно?!». Они стояли на балконе, и было так приятно спрятаться от шума голосов и музыки, и глотнуть прохладного воздуха, наполненного запахами цветов из парка. Де Сарде прислонился к перилам, а Константин вышагивал туда-сюда перед его носом, размахивая руками. – Прелестная маркиза не давала тебе проходу весь вечер, бедняжка, да она уже почти плакала под конец! Курт, подтверди, ты тоже это видел! Курт, скрывавшийся в тени колонны, молча закрыл уши ладонями. Раздражённо фыркнув, Константин снова повернулся к де Сарде. – В любом случае, я видел. А ты всё ещё считаешь, что это ничего не значит только потому, что не получил стихи?! Мой милый, прекрасный кузен, объясни, зачем тебе её стихи? Они были бы ужасны, поверь мне. При нашем дворе почти нет достойных поэтов, как ни позорно признать. – Мне не нужны стихи, – буркнул де Сарде. – Я просто считаю, что ты преувеличиваешь. Зачем бы я был ей нужен? У неё уже есть муж, и для его интересов я бесполезен. И она не давала понять... Константин воздел руки к небу. – Свет, дай мне терпения! О, мой дорогой, как у тебя получается? Как ты ухитряешься всегда понимать других людей, когда речь о делах, и так безнадёжно слепнуть, когда дело касается чувств?! А впрочем... – Константин сияюще улыбнулся и приобнял де Сарде за талию, – мне же лучше. Они не получат ничего, а у меня будет всё. Де Сарде только закатил глаза на его шуточки. Старое воспоминание странным образом обеспокоило. Де Сарде поёрзал на камне, полный смутных подозрений, которые не смог бы внятно выразить, даже если бы его не отвлекали линии на щеке Васко и его дразнящий запах. Дым, пот и кожа, от которых в голову лезли сущие нелепости, например, потрогать край татуировки языком. – Друг мой, вы знаете, что иногда бывает по-другому? Некоторые люди обходятся без подарков и стихов. И даже без неприятностей после них. Де Сарде невольно хмыкнул. – «И жили они счастливо, но недолго, потому что были слишком хороши для этого мира и все им завидовали»? Как матушка с отцом. Столь редкое исключение среди семей, которые он видел при дворе каждый божий день. – «И жили они счастливо и долго, а если решили расстаться, то друзьями, которые вспоминают друг друга с приятной ностальгией». Де Сарде почувствовал дыхание Васко на своей щеке и осознал, как мало надо двинуться вперёд для поцелуя. Хотя, разумеется, было бы совершенно неприемлемо целовать человека, который называл себя его другом и не обозначал никаких иных намерений. У Васко ведь не могло быть никаких иных намерений? – Прощу прощения, мне кажется, или мы сидим слишком близко? Васко коснулся пальцем его виска и провёл вниз по скуле, обрисовывая метку. – Вы мне скажите. Де Сарде не знал, что сказать, и сомневался, что помнит, как это делается. Когда-то его учили, верно, однако не очень хорошо. Он судорожно пытался придумать хоть что-то, найти любой выход, когда уловил, как невдалеке раздаётся голос Сиоры. – Нас зовут на помощь? – Нас зовут на ужин. Ещё несколько безумно долгих мгновений, потом Васко отодвинулся и поднялся. Он выглядел странно весёлым и довольным, и де Сарде не мог взять в толк, почему. Сам он чувствовал тревожную горячую неловкость. – Да, мы слышали! – заявил Васко Курту, вышедшему из-за кустов, и направился к лагерю. Де Сарде продолжал сидеть на камне, медленно вдыхая ртом. – Мы просто разговаривали, – сказал он и удивился тому, как просяще звучит собственный голос. Курт хмыкнул. – Ты выглядишь так, словно тебя макнули в кипяток, Гринблад. – Мы правда просто разговаривали! И... я даже не читал стихи. И он не читал стихи. И... Де Сарде поставил бы всю Новую Серену на то, что Курт старается не заржать, грубо, по-солдатски заржать. Мерцающие в голове сомнения наконец приобрели внятную форму. – Навты не читают стихи о любви, да? – Тебе есть у кого спросить Гринблад. И это не я. Де Сарде смотрел на Курта, ощущая, как успокоившееся было дыхание опять сбивается, а лицо и шея снова начинают гореть. – Мы не просто разговаривали. Мы... что мне теперь делать? Курт вздохнул и хлопнул себя по щеке, сбивая одинокого москита, каким-то образом прорвавшегося сквозь дым. – Вернёмся, и я выражу моряку мои соболезнования. Глубочайшие.