Парадокс живого мертвеца

Лена собиралась в школу, как на казнь. В рюкзак полетела всего пара тетрадок и дневник. Не зная, что ждёт впереди, старшеклассница бросала всё: верёвку, нож, лекарства, средства для оказания первой помощи, телефон, повербанк, салфетки, наушники, бинты, моток ниток с иглой, мамин пистолет и три патрона. Не было особой причины тащить оружие в учебное учреждение, – это попахивало сумасшествием, — но нельзя быть уверенным в том, что на стороне призраков не окажется людей. А ещё Кучма прекрасно помнила слова о том, что тот, кто попадает в грань или в Нигде, стирается из реальности. На всякий случай она предпочла запастись тем, что могло бы пригодиться вне дома. Не забыла даже о мыле. «Почему у нас дома пистолет?.. — в очередной раз ломала голову девушка, натягивая джинсы. — Не понимаю...» Её мама не похожа на политически важную персону или человека, разбирающегося в оружии. В общем-то, Лена тоже не умела, но была готова потащить эту тяжесть, чтобы чувствовать себя спокойнее. «Может, к лешему? — задумчиво посмотрела школьница на рюкзак расцветки хаки. — Если на меня нападут, я не успею достать». Получается, что войдя на опасную территорию, придется идти держать его в руках. Несмотря на возражения Шульц, она была твердо намерена выполнить свою часть плана. «Был бы Даня рядом... — в досье было написано, что дух с шести лет ходил не только на кикбоксинг, но и на стрельбу. — Но его рядом нет». Клетчатая рубашка, сложенная вдвое, лежала на углу кровати. Зачем положила? «Если я умру, она тоже исчезнет?» Лезли дурацкие вопросы. «Ах... блин, — вздохнула Лена, хватая памятную вещь. Много дней рубашка была второй кожей, а в самые противные дни носилась, не снимая. Казалось, что благодаря ей владелец обязательно вернётся. — Лучше в ней, чем без неё». Столько случилось за год. Как бы он удивился, узнав, что она закончила курсы видеомонтажа? А удивился бы, узнав, что ему посвятили песню? Или узнав, что такая прогульщица, как Лена, ходила на занятия с завидной регулярностью? Школьница выглянула в окно. Капли дождя рассыпались косыми полосами по стеклу. Сплошное серое пятно, отражавшееся в лужах. Казалось, ливень танцевал по поверхностям крыш, балконов и дорог разбитого киевского двора. Очертания площадки можно было разглядеть сквозь туман – это лило как из ведра. Ненавистная осень. Выжала веру в завтра вместе с красками. Многоэтажки, такие унылые серые коробки, пропитались влагой, от которой на стенах проявлялись разводы. Тусклость. Угнетавшая тусклость. «А может...» — разжав кулак, Лена уставилась на ключи. Всплывал текст записки, оказавшейся в дневнике:

«кабинет труда, 16:00».

От приписки снизу прокатилась волна пота.

«твои новые друзья.»

— С такими друзьями врагов не надо, — процитировала школьница одного кинокритика, пытаясь отогнать трусливые мыслишки о побеге. — Нет. Надо закончить начатое. Будет не очень, если вдруг выяснится, что это были просто пустые слова... Я должна найти убийцу. Иначе всё было зря. Двери комнаты скрипнули. Школьница обернулась на голос, раздавшийся из темноты: — Что – зря? Руки сами собой дрогнули. Ключи со звоном упали на пол. Тарабанил дождь. Шорох, секунду назад неслышимый, уже врезался в уши. — О каком убийце речь? Женщина, глядя дочери в лицо, мрачно свела брови к переносице. — Ну? Не слышу. — А... А... М-мам... Что ты... Почему ты здесь... Ты подслушивала?.. Почему ты не на работе? — Прекрати переводить стрелки. Куда ты собралась? — решительным шагом мать двинулась к Лене, пятившейся к кровати с рюкзаком, прижатым к груди. Резким движением вырвав его из рук, женщина расстегнула молнию. Её ладонь исчезла внутри. С ледяным выражением она перебирала содержимое наощупь. Она искала. Остервенело искала. Она нашла. — Это что такое? — низким, не предвещавшим ничего хорошего тоном произнесла мама, подняв голову. Сквозило холодом. — Я спрашиваю: зачем ты взяла пистолет? — Я... Я... Я не могу объяснить. Я не собираюсь никого убивать... Я, я не могу сказать... — давилась словами девушка, чувствуя себя голой. — Что происходит? — Отдай. Задеревеневшие пальцы не слушались. Лена вцепилась в ткань. — Ты можешь объяснить нормально? Что происходит, Лена? Что, чёрт побери, происходит?!! — Нет... Отдай... Я все объясню после школы... Я не террористка, я никого не убью, мне просто нужен этот пистолет! Одной рукой держась за сумку, другой Кучма предприняла попытку отправить смс-ку Аделине, – только Ханако-куну было под силам уладить форс-мажор, – но едва ли попадала по кнопочкам клавиатуры. — Объясни мне. Объясни, Лена! Сейчас же! — вскрик сотряс стёкла, стены и чашки из-под чая, рядками ютившиеся на столе. Побежали мурашки. Инстинктивно скукожившись, девушка слегка ослабила хватку, колеблясь между тем, чтобы бросить всё к чертям и тем, чтобы вернуть обратно. Честное признание моментально отметалось по одной простой причине: рассказ о духах, вскрытиях в полевых условиях и людях, умиравших на глазах, поверг бы маму в ужас. Малюсенькая частичка бремени, лежавшего на плечах девятиклассницы, могла в корень изменить привычное положение вещей. Кто знает, что случится, поверь ей близкие? В маме может проснуться паранойя или гиперопека; она может перестать жить спокойно, зная, что её дочь неразрывно связана с потусторонним миром; она может в порыве забрать документы из школы, либо вообще перевести Лену на дистанционное обучение, и тогда все надежды рухнут замком из песка. Не дай Господь мама начнёт упрекать себя в том, что не уследила, не заметила, не помогла, когда дочь так в этом нуждалась... Кучма не искала виноватых. Это – её крест. Страшно говорить о нём просто вслух. Предсказуемость и стабильность – последнее, что она надеялась сохранить. — Не молчи. Что это значит? — расставляя паузы, с нажимом допрашивала мать. Гнетущее молчание. Комнатка, облитая рассеянным синеватым свечением, сгущалась в тонах, становилась всё чернее и чернее, а руки будто покрывались инием. Слёзы, стоявшие в глазах, мешали чётко видеть взгляд, обращённый с той же пронзительной жёсткостью, что и в детстве, как когда Лена ломала игрушки брата, терялась в магазине, потому что не отзывалась на своё имя, роняла любимые мамины вещи или оставляла пятна шоколада на новой скатерти. Прямо как в моменты, когда она горела от стыда и мечтала исчезнуть. Умереть на месте, задохнуться, утопиться, поскользнуться, абы этот позор под названием «ленина жизнь» наконец-то закончился. Воспоминания, рваные и далёкие, почему-то будили ничем неописуемый страх, скачками перераставший в панический приступ. — Я... я не могу сказать... Не могу... Не могу... — сбивчиво зашептала Лена, вдруг поняв, что язык заплетается. — Я не могу... Ты всё равно не поверишь... А если поверишь, всё изменится... Я не хочу рассказывать... Оставь меня. Оставь меня в покое. Я ничего не скажу. Я никогда тебе не скажу! Никогда. Поэтому просто не спрашивай. — Как ты со мной разговариваешь? — снова накат, что-то громко звенькнуло, напоминая по звуку посуду. Кучма припомнила, что на одной из кружек лежала чайная ложка. — Это ты так меня благодаришь? Я, кажется, слишком мало внимания тебе уделяю, а ты и рада, пока мать впахивает за троих?! Шляешься непонятно где, творишь не пойми какие гадости! Кому это ты пишешь? Покажи! Покажи, иначе клянусь, я подниму на тебя руку! Пулеметной очередью летели угрозы, а Кучма, не успевая осмысливать, вопреки здравому смыслу крупно затряслась. Уже от злости. Как кипяток, она плескалась всё живее и живее, пока по кувшину не побежали черные глубокие трещины. — Боже, мам, что с тобой не так?! — резко выдернув рюкзак, Кучма закричала, раздражённо замечая, что дверь находилась прямо за маминой спиной. За что? За что? За что. — Ты как с цепи сорвалась! Зачем ты вообще пришла рано утром?! — Сейчас мы говорим о тебе, а не обо мне! Давай не будем устраивать сцен, объясни, зачем тебе пистолет и почему ты берешь в школу все эти вещи? — последние три слова она отчеканила с расстановкой, показывая, что смена темы на ней не сработает. От растерянности стало нечем дышать. — Я же уже ответила. Я. Ничего. Не скажу. — Не вынуждай меня, Елена, — от жёсткой интонации сердце передумало укатываться в пятки – белена стремительно захлестывала, сжав кулаки до побеления костяшек, девушка никак не могла понять, что сделала не так, чтобы не заслуживать доверия. Она же всегда всё делала так. Она делала даже больше и лучше, чем «так». Она всегда была идеальной. Нет, старалась быть таковой, как бы тяжело, как бы мучительно, как бы невыносимо и больно ни было, она всегда хотя бы старалась прыгнуть выше головы, чтобы больше никогда не заслуживать таких взглядов. Она надрывалась. Надрывается. Готова надорваться. Готова пострадать, чтобы поступать по совести, чтобы не возникало никаких причин для стыда за своё существование. У неё или у себя. И что? И что теперь? Оно стоило того? Всё стоило того? Стоило разрываться на части, если мама даже не замечала этого? Если она даже не доверяет ей, не слышит, не видит, не хочет видеть? Почему Лена безоговорочно верит любому её слову, свято верит в то, что мама – замечательная, когда мама на деле уверена, что Лена способна на что угодно, на любую мерзость и гадость, несмотря на все те приложенные усилия? Почему?

За что?

Всё вскипело и накалилось до предела. — Делай, что хочешь. Мне начхать, — выплюнула Лена, сцеживая зубы. — Чихать будешь, когда вырастешь, а сейчас ты никто и звать тебя никак. Я за тебя отвечаю и мне разгребать твои проблемы! Отобрало речь. Мозг внезапно побелел, как альбомный лист, лишившись любых маломальских мыслей. Из головы вылетели упрёки, ругательства, сожаления, проблески смешка, нет, Лена задохнулась от несправедливости, её обожгло обидой до того глубоких недр души, что девушка засомневалась, могло ли хоть что-либо за всю жизнь настолько сильно зацепить, как эти слова. Она скосилась на руки, которые перестала чувствовать. Кулаки напряглись так, что бились о джинсы. Телефон лежал в кармане. Смс было получено. Нет смысла оставаться. — Куда ты? — рывком впилась пальцами в предплечье мать, а Лена, охваченная страхом, с криком выдернулась и ринулась вперёд, но не к выходу, а к двери туалета, чтобы терпеливо дождаться подмоги. — И что... Что теперь будет? Женщина лежала, беспокойно хмурясь даже во сне. Глядя на неё, прижав рюкзак к груди, девушка осознавала, как накрывало ощущение неправильности. Неправильный поступок, неправильная реакция на поступок, неправильно всё, и это «всё» свернуло не туда с самого начала. Лена думала с какой-то отрешённостью о том, кто больше прав и виноват, и о том, какой момент стоило считать началом. Знакомство с Линой? Становление её помощницей? Первое убийство? Потому что именно с той поры она ничего не рассказывала? А с другой стороны... А с той ли по правде? «А у меня вообще возникало желание этим делиться?» — а Лена хоть раз ловила себя на мысли, что хочет рассказать о чем-то маме? О чем-то хорошем? Столько... всего ведь случилось. Лена нашла подругу, с которой можно говорить про всё на свете, встретила странного, но чем-то зацепившего парня, обзавелась знакомыми, первый раз в жизни (!) ввязалась в драку до крови и первый раз в жизни дала отпор тому, кого ненавидела. Немного повзрослела. Исполнила то, о чем мечтала. Сделала так, чтобы в школе её зауважали. Сама. Без чьей-либо помощи добилась успеха. А где... где была мама в это время? На работе... Она очень устает... Она очень занята... Ей не до этого, её нельзя тревожить, а она слишком уставшая, чтобы ею интересоваться... «Если я по горло в делах, это ещё не значит, что я не могу часок с тобой поговорить. Рассказывай. Как жизнь?» Очень занята, да... «Молодец... Милая, я очень устала, давай как-нибудь потом?» А если подумать, когда она не была занята?.. — Ничего. Разберёмся потом. Помогать сможешь? — коротко бросила Аделина, а Ханако накинул на спящую одеяло. Лена кивнула и выключила мамин телефон. — Да. Как долго она проспит? — Столько, сколько мне нужно, — улыбнулся Ханако, подмигивая. — Эй, не беспокойся, она в порядке. Мы хотя бы частично объясним ей все, как вернёмся, так что не волнуйся. Кажется, что все мосты сожжены. «Если сегодня кто-то пойдет на меня с ножом, может, не уворачиваться?» Может, тогда маме не придется работать. И все проблемы решаться.

***

Каково это – видеть Смерть? Видеть того, кто в любую секунду способен сделать так, что твой мозг мгновенно умрёт, без четырех секунд форы или агонических припадков? Каково это – стоять напротив, отмечая, что осталось всего три шага до того, как вы сойдетесь вплотную? Осознавать, что в этот миг вы дышите одним воздухом, делите один кабинет. Закрытый кабинет. Кабинет труда. Он выглядел не таким, каким его представляла начитавшаяся детективов Лена. У него не было чёрных густых усов, хитрого прищура, льда, застывающего только в глазах мертвецов, не было пугающей походки с руками, сцепленными за спиной, да и внешне он был больше молодым, дышавшим свежестью, чем сухим и дряблым. Вместо строгого костюма – ярко-жёлтая толстовка, брюки и кеды красного цвета, дешёвые, изношенные до такой степени, что белые участки давно потемнели. На лице, начиная от ушей, почти незаметно прорезалась борода. На лице, отталкивающим одним: слишком светлыми радужками. Из-за них взгляд казался более пронзительным и острым, но от улыбки, пусть фальшивой, всё же смягчался. — Привет. Он сказал это с таким потрясающим дружелюбием, как сказал бы самый обычный парень, заехавший по пути к универу к младшему братику или сестрёнке. — Приве-етики, — вынырнул из учительского стола Цукаса, а Лена инстинктивно отпрянула, с ужасом признавая брата-близнеца Ханако. Уже в нём была и хитринка, и странности, и явные беды с головой. Сил ответить им не хватило, поэтому Кучма кивнула, пытаясь скрыть дрожь. — Антон, — бросил парень, не протягивая руку. — Наконец-то мы встретились на равных, Лена. «На равных? Ой, что-то мне это не нравится...» — она выдавила вместе с улыбкой «взаимно». — Что дальше? — Грань, конечно же, — расплылся в ухмылке Цукаса, юркая обратно. Почти сразу девушка догадалась, что он нащупал железку, которая была впаяна в пол не для красоты. На самом деле, по словам Аделины, она даже не реальная – все считали её настоящей и верили, что железка была здесь с самого начала, просто потому, что это влияние сил Лины. При правильном подходе кусок ржавчины превращался в ручку, открывающую двери в мир Первой Тайны. — Ну-у-с, не будем тянуть! Ты же была тут? — Ну, один раз... — осторожно заговорила Лена, не зная, как много им известно. — За-ме-чательно! — всплеснул ладошками призрак, поправил рукава кимоно и стал настойчиво подталкивать школьницу в спину: — Давай-давай, полезай-ка. Эти нотки Алёны Владимировны не понравились. Но, помня о плане, девушка послушно села на корточки, коснулась ледяной ручки и потянула на себя. Линолеум провалился из-под ног. Кабинет, сохранивший советские плакаты и громоздкое железное оборудование, мигнув, сменился видом леса, залитого синевой. Чёрные силуэты, изломанные, колючие и переплетающиеся, нагоняли жути, а трава, стоявшая дыбом, цеплялась за джинсы. Прохлада змеями ползла по ногам. В тепло бы да к кружке горячего чая и недосмотренному сериалу... Сырость, щипавшая щеки, выдернула из фантазий. Спина Третьего Неизвестного вела сквозь чащу. — Эй, — вдруг заговорил он, не оглядываясь, а силуэт Цукасы скользнул вперёд, теряясь в ветках. — Ты догадалась, кто я? Язык прошёлся по нёбу как по наждачке. Ком не сглотнулся. — Что ты имеешь в виду? — бегло уточнила девушка, с пыхтением перескакивая через горы сушняка. — Ну, где я был все это время? — подводил... или сразу подталкивал к ответу Третий. Спрятанные в карманы руки подчеркивали его спокойный и закрытый образ. — Не знаю, — боясь, что от ответа будет зависеть выполнение плана, соврала Кучма. — Не говори мне. — Как так? — вроде бы не поверил Третий. Наконец они вышли на тропинку – петляющую и узкую, протоптанную с годами. Кое-где можно было разглядеть отпечатки следов. Оглядываясь по сторонам, Лена выискивала среди листвы отблеск клыков, надеялась расслышать в завывании ветра рычание, и каковым было разочарование, когда минуты тянулись в тишине. — Думаешь, я убью тебя? Ладонь, отодвигавшая разросшиеся кусты терновника, дернулась, шип зацепил ребро. Полоса налилась алым. Лена уставилась на полосу, прошибленная ледяным потом от мысли, что не бессмертна. — Чего ты, расслабься. Пока ты не перешла мне дорогу, я не трону тебя. Только психи убивают без повода. Вот как... Лена молча шла следом, пытаясь выровнять дыхание. Не выравнивалось. Ей было очень интересно узнать, чем ему помешали пара школьниц и престарелая преподавательница, но она держала себя в руках. — Что-то ты затихла. Ненавидишь меня? Аль боишься? Ты дрожишь как мышка, когда тебе что-то не нравится. Он оглянулся, чтобы посмотреть, дрожала ли Лена. Кучма позволила заглянуть в своё пустое лицо. — Ясненько, — будто поставив галочку, кивнул Третий. Приостановился. Затем снова продолжил монолог: — Будь я живым, я бы прошел и не заметил бы, что мимо тебя. Очень зря, в тебе точно что-то есть. И понизил голос, сверкнув белком глаза: — Одна девочка – и столько трупов. Лена перестала дышать. Губы, до зуда сухие, сжались. Она хмурилась, спрашивая: — Что ты имеешь в виду? — А что? Разве ты их не заказывала? — пораженно моргнул Третий, и Лена удивилась, как он совместил издёвку с искренним непониманием. — Без обид, я просто убил двух зайцев одним ударом. Спасибо, ты очень помогла в разработке плана. Без тебя пришлось бы резать людей направо-налево. А когда есть, от чего отталкиваться, попроще. — Что..? — выдохнула Лена, замирая. — Это наш секрет. — Какой... мы что... уже встречались?.. От смешка, мимолётного и внезапного, одежда заколола. Волосы встали дыбом. Откуда он знал, как выглядела Кучма, когда злилась? — Уже хочешь узнать? Показалось, что Третий подобно змею-искусителю овивал ей шею, чтобы в нужный момент безжалостно придушить. Чтобы тело остолбенело, понадобилась пара фраз. Всего пара фраз. Лена уже не способна сосредоточиться. Когда он захочет вывести её из игры, ему могут не понадобится руки. Как и сейчас, будет достаточно одного смертоносного удара. — Я не буду убивать тебя. Из принципа. Так что общайся нормально. — А твой союзник? — прищурилась Кучма, на что Третий выдал что-то похожее на одобряющую улыбку. — Правильный вопрос. Ну, если б ты его не задала, было бы лучше... Он тоже. Я тебя неплохо знаю, так что, твоё раболепие смотрится тупо. Прекрати уже. Давай поболтаем как в старые-добрые? — Где? Где она с ним пересекалась? Когда? Почему не получается вспомнить? Почему он говорит так, будто в действительности хорошо её знает? — Открой тайну, скажи, кто тебя бесит. Сегодня будет праздник, поэтому ничего не возьму взамен. Я сделаю так, что любой, кто долго тебя раздражал, исчезнет и будет гореть в Аду. — О чём ты... Я никогда не просила никого убивать... — О-о-о, — протянул довольно Третий, как кот, перемазанный в сметане. Они уже видели дом на сваях издали, только не парадную, а заднюю часть. Кучма больше не ждала появления Цукасы. — Вот только не надо заливать. Знаешь ли, мне настолько надоело слушать твоё нытье на одноклассниц, что я решил убить их первыми. В общем-то, невелика потеря, миру стало только лучше без этих малолетних шкурок... — Я никому не рассказывала! — внезапно сорвалась Лена на крик, чувствуя себя обезоруженной. — Я никогда никому не рассказывала! Даже маме! Прекрати лгать! Зачем ты говоришь всё это, если я на твоей стороне?! — О-о-о, даже так? На моей стороне? — неподдельно изумился парень, выкатив глаза. На всё остальное ему будто бы не было дела, будто все было для него предсказуемым. — Ты так далеко готова зайти ради какой-то поехавшей суки? Восприятие реальности постепенно размазывалось. Лена вспотела. Что-то растекается. Растекается. Растекается, словно растекалась стужа в затопленную хату. Холодно. И жарко. Сердце бьётся в горле. Она спрятала руки за спину. Плечи всё равно трясутся. Она не может говорить – сердце мешает. — Ты... так ты знаешь... Край губы парня полз вверх. — Ты знаешь, что я... что я не такая... Но... почему... Почему всё это... — слова перемешались. Всё то, что замерло внутри, окаменело. То, что растекалось, стало захлестывать. Прилив – волна, отлив – глоток воздуха. Прилив – откуда-то брызги воды бьют по лицу, по спине, по ногам, как били бы со всех сторон скалу на берегу моря. Отлив – секундное промедление, разгон для следующего цунами, игравшего Леной, словно мячиком в грозу. — Забей. Лучше бы была в ответку благодарна. Я мог, но не прирезал тебя, — поморщился Третий Неизвестный, отворачиваясь. — Это при том, что ты помогла мне случайно, а вот вставляла палки в колеса вполне осознанно... Картинки всплывали. Вихрем. Картинки, которые Лена старалась не забывать. Она помнила их. Они откликались в прослушиваемом в те времена плейлисте, в каждой песне, в каждом имени, появляющемся строчкой в учебнике, персонажем или новым знакомым, откликались, когда Лена переступала порог кабинета английского, откликались, когда Лена замечала Танину тень в глубине коридора, вдали ото всех, откликались, когда Лена ловила себя на мысли, что урок биологии вёл другой человек, они снились, не давая спать. Напоминали о себе гигантскими провалами в учёбе, постоянно, круглосуточно. Ежесекундно Лена помнила. Помнило её тело – она стала бояться тёмных мест. Лена хватала за руки когда-то злейших врагов, упрашивая пойти вместе, потому что ей было страшно оставаться одной. Она боялась пустых классов и в прошлом любимых углов – она пятилась, в глубине души понимая, почему. Она пятилась от первой парты, на которой сидела с подругой. Картинки не просто откликались. Они кричали. — А за Маргариту я тоже должна быть благодарна?!! Слов не хватало, чтобы расписать всё, что хотелось вылить на того, кто был причиной крика. — Ты хоть понимаешь, какой бред несёшь?.. Слов не хватало, чтобы выразить, что происходило там, за ширмой, которую Лена перестала показывать с исчезновением Аделины. После её пропажи Лена превратилась в иллюзию беззаботности. Лена поддерживала иллюзию. Лена знала, что ничего не произойдёт, пока Ады нет. И знала, что если Ада вернётся, то, что преследовало в памяти, начнёт преследовать вживую, и тогда придётся перепрыгивать себя снова. Лена недавно стала ощущать себя человеком, которого вынуждали превышать лимит собственных возможностей. Течение времени позволило слишком многому скопиться в одной точке, и теперь Лене казались все обвинения театральными, а желание высказаться – бессмысленным. — Зачем? Что не скажи – всё очевидно. То, что он сделал – констатация. То, что поступок понес последствия – давно принятый факт, для чокнутого человека не значащий ни гроша. Речь в духе «ты – ублюдок, ты поступил неправильно, они ни в чем не виноваты» – просто детский лепет. Если бы Лена начала доказывать, как мечтала полгода назад, свою правоту и неправоту убийцы, она бы выглядела просто ребёнком, ведомым надеждой на раскаяние. Как кролик, заговоривший с волком. — Зачем все это? Какое дело волку до мнения своего обеда? — Что такого сделала Аделина, что за это поплатились все? Третий смахнул улыбку с лица. — Убила моего брата.