Охота на бабочек

Девушка была довольно миловидна; в гареме императора были женщины и красивее, но все же что-то в ней притягивало взгляд. Поначалу Рейко едва обратил на нее внимание: наложница отличалась кротким нравом и редко открывала лицо, пряталась за расшитыми платками и кисейными вуалями, оставляя открытыми только подведенные сурьмой глаза, которые она редко решалась поднимать. Она казалась скучной, слишком тихой и покорной, забитый барашек, который сам запрыгнет на колоду для забоя, и не вызывала у генерала ничего, кроме тихого, злого раздражения, словно вьющаяся возле лица мошка, однако постепенно ее скромность и безропотность начинали нравиться Рейко. В девушке не было импульсивности Милины, она казалась нежной голубкой, а дочь Шао Кана была жестокой и смертоносной, точно кречет; ей явно прививали уважение к мужчине, она бы не стала требовать у генерала подчинения, как от слуги, а смиренно бы склонилась перед его волей. Таковы были все рабыни, чьей главной обязанностью было угождать императору, но, в отличие от остальных невольниц, надеявшихся привлечь внимание Шао Кана, дерзавших потягаться с призраком королевы Синдел, девушка предпочитала держаться в стороне, пряталась в тени, когда другие тянулись к солнцу. Либо настолько глупа, что не понимала, что может состариться в гареме и сгинуть в безвестности, либо достаточно умна, чтобы уяснить, что благоволение Шао Кана не обещало счастья. Случалось, что та или иная наложница чем-то увлекали императора, но он к ним быстро остывал; хватало пары свиданий, чтобы Шао Кан пресытился прелестями девушек и вновь начинал предаваться тоске по Синдел. Евнухи из кожи вон лезли, стараясь его порадовать: посылали к нему искусных танцовщиц и музыкантш, певиц, которые могли бы усладить слух императора; за девушку с волосами цвета тусклого серебра на невольничьем рынке отдали несколько сундуков с золотом. Распорядитель гарема и главный евнух стремились выслужиться перед императором, полагали, что туманное сходство с королевой Синдел привлечет Шао Кана, однако на наложницу он едва взглянул. Рейко ничуть не удивило равнодушие императора к невольнице — кто захочет владеть грубой подделкой, если владел бриллиантом? Обоих евнухов казнили, обвинив в оскорблении памяти Синдел, рабыню оставили прислуживать в гареме, а спустя месяц девушка погибла от рук Милины. Размазывая носком сапожка кровь по бледно-золотистому мрамору, дочь Шао Кана заявила, что наказала рабыню за провинность, но не потрудилась объяснить, за что именно, однако никто и не осмелился спрашивать. Позже Милина призналась Рейко, что ей не понравились волосы невольницы: локоны того же цвета, что и у покойной королевы, напоминали не о Синдел, а об ее дочери Китане. Тень сестры преследовала Милину, мерещилась в собственном отражении, в каждом слове, перечащем ей, даже в любви Шао Кана к Синдел. Истекая ненавистью и обидой, словно змеиное жало — ядом, Милина боялась, что из-за своей любви к жене Джеррода император простит Китану, и тогда Милина станет ему не нужна. Рейко убеждал любовницу в обратном: мятежный дух принцессы и жажда мести за родителей не позволят ей вернуться к приемному отцу; в битве за благоволение императора Китана не была Милине соперницей. — Зачем Шао Кану изменница Китана, если рядом ты, уже не единожды доказывавшая свою силу и верность? — лесть елеем лилась с губ Рейко, и Милина радостно внимала шелковой ласке его слов; она чувствовала себя сломанным мечом, выщербленным лезвием, а сестру видела стройным клинком, и не верила, что может сравниться с Китаной, но Рейко, изображая влюбленного, заверял ее в обратном; генерал искренне не хотел видеть принцессу рядом с троном Шао Кана — Китана была прозорливее и осторожнее Милины, едва ли напускная влюбленность Рейко смогла бы ее подкупить. Может, ему бы и вовсе не пришлось притворяться: как избранник Китаны, наследной принцессы, он мог претендовать на трон, но дочь Джеррода была слишком упряма, чтобы разделить с ним власть. Этим они с Милиной были похожи. Этим же разительно они отличались от застенчивой невольницы, которая, однако, как и всякая женщина, была тщеславна и любила драгоценности. Она украшала себя браслетами, ожерельями и длинными серьгами, ее шелковые платья были вышиты золотой и серебряной нитью, а вслед за ней тянулся шлейф ароматов кардамона, жасмина и сандала. Она была умелой танцовщицей: в один из вечеров, когда в честь Шао Кана и его воинов во дворце устроили праздник, главный евнух привел эту рабыню. Она шла, опустив голову, будто служанка, в одеянии из бледно-голубого шелка с поясом из серебряных медальонов и жемчуга, собранные в узел волосы отливали теплым золотом, кожа была белой, словно сливки, и девушка казалась бледной, почти прозрачной, будто лунный мотылек. Она робела перед императором, а Шао Кан не любил пугливых женщин, однако все изменилось, когда заиграла музыка, и рабыня начала танцевать. Тогда-то Рейко и взглянул на нее по-другому. Она извивалась под музыку, удерживая саблю на голове, в танце она ожила, наполнилась огнем, не тем испепеляющем пламенем, что горело в Милине, а мягким, сдержанным, как лунное сияние. Плавная, словно волна, и гибкая, она танцевала, позабыв о своей робости, будто кроме нее в зале никого не было: держала спину прямо, шея была напряжена, а изящная белокурая головка ни разу не дрогнула, и сабля лежала ровно, даже не покачнувшись. Рейко смотрел то на живот танцовщицы, то на грудь, то на ноги, виднеющиеся в разрезах узких кисейных шаровар. Она завораживала своим мастерством владения телом, и Рейко подался вперед, жадно впивая взглядом каждое ее движение. Она была хороша, но даже ее умений оказалось недостаточно, чтобы заинтересовать Шао Кана. Он был доволен — рабыня хорошо постаралась, но остался равнодушным к ее красоте и отослал небрежным взмахом руки. Это порадовало Рейко: император был слишком суров и замкнут, чтобы оценить такое нежное создание по достоинству, к тому же интерес Шао Кана к невольнице делал ее недосягаемой для генерала. Ему показалось забавным узнать девушку получше; если она пляшет с таким вдохновением, раскрываясь в танце подобно бутону, то какой же она будет в его руках? Он был готов потребовать ее к себе той же ночью, потребовать станцевать для него, но визит Милины в покои Рейко нарушил все его планы; в опочивальне генерала она чувствовала себя свободно и привольно, как в своих собственных комнатах, являлась без предупреждения и могла остаться на несколько дней, своевольная и горделивая, как кошка. Иногда Рейко был рад ее теплу рядом, но нередко хотелось схватить за руку и вышвырнуть вон, но разве мог он так поступить с любимицей Шао Кана? Любовь Милины была его карой, проклятием, которое жаждало пожрать его сердце, но Рейко не собирался вручать его ни приемной дочери императора, ни рабыне, застенчивой, словно горлица. Невольницы пытались укрыться за своим смущением, как за доспехами, но за неповиновение они могли заплатить своей жизнью, и Рейко наслаждался их беспомощностью. Танцовщица абсолютно беззащитна перед ним, и от этого он хотел ее еще больше, как сладость, которую тянуло съесть до обеда, однако пристрастие к генералу Милины и ее нелепые, раздражающие вспышки ревности, жесткость и кровожадность по отношению к служанкам и рабыням, заставляли мужчину быть осмотрительным и осторожным. Он не мог просто прийти в гарем и потребовать понравившуюся ему женщину; пришлось действовать хитростью. Он поджидал рабыню, будто дичь на охоте, караулил ее в саду и коридорах женской половины, но она, словно почувствовав опасность, почти не покидала стен гарема, а если и выходила на прогулку, то в компании других невольниц, и Рейко не отваживался подходить к ней при чужих глазах. Все знали, как обошлась Милина с наложницами, вызвавшими ее гнев; не пройдет и минуты, как дочь Шао Кана узнает, что генерал Рейко интересуется другой женщиной. Не для того он столько терпел чувства Милины, чтобы потерять все из-за одной танцовщицы, как бы соблазнительна она не была. Но и от желания испробовать ее сладости Рейко не собирался отказываться. Поэтому ждал, наблюдал, усыпляя бдительность пристрастившейся к нему, точно к вину, Милины. Из-за нее генерал хотел рабыню только сильнее: от того, что Милина претендовала на него столь страстно и рьяно, Рейко тянуло причинить ей боль, предать, растоптать ее доверие связью с другой; он бы охотно бросил все свои измены ей в лицо, но на кону стояло слишком многое, однако Рейко не считал, что из-за Милины должен отказываться от небольших радостей. Маленькая танцовщица его немного развлечет, а если будет умницей, то Милина ничего и не узнает. Верно, те девицы по глупости или наивности рассказали кому-то о том, что приглянулись самому генералу, вот и поплатились за свои длинные язычки; зато других это научит помалкивать. Это касалось всех, кто служил Рейко: он не собирался терпеть неповиновения и не желал, чтобы Милина и дальше совала нос в его дела. Она и так хотела от него слишком многого. Поэтому его обрадовало, когда Милина покинула дворец Шао Кана вместе с Таней, чтобы встретиться с таркатанскими племенами, верными императору; шоканы проявляли непокорность, сеяли смуту на границах, и Шао Кан рассчитывал подавить их силами таркатанских воинов. Милина была горда тем, что отец поручил ей столь важное задание, и злилась, что ее высылали из дворца, но радость предстоящей битвы немного уняла недовольство девушки; она даже выражала нетерпение встречи с Баракой — когда-то Милина и таркатанец были близки, и она, игриво хлопая ресницами, заметила, что будет славно снова его повидать. Это было приманкой для Рейко, попыткой разжечь в нем ревность, в зеленом огне котором сгорала сама Милина, но генерал не боялся Бараки — он не видел в таркатанском воине достойного противника, и был готов вызвать его на поединок только, чтобы доказать свою силу. Рейко едва не рассмеялся, когда услышал, как Таня, усиленно набивавшаяся в подруги дочери Шао Кана, взволнованно прошептала ей: — Наш генерал вне себя от ярости, что вынужден тебя отпустить. Нехорошо оставлять мужчину, обуреваемого такой страстью, одного. Как бы он не нарушил приказ императора и не бросился вслед за тобой. — Рейко, может, и служит Шао Кану, но он — мой, — самодовольно изрекла Милина; они говорили, не таясь, Милина то и дело оборачивалась на Рейко, и глаза ее горели желтым, как лепестки витража, пронизанные солнцем. Милина будто ждала, что генерал действительно отправится за ней следом, презрев повеление Шао Кана из-за любви к ней, а генерал едва мог дождаться минуты, когда же, наконец, она уедет. Едва Милина в сопровождении Тани и кортежа, насчитывающего сотню воинов, выехала за ворота, Рейко потребовал у главного евнуха привести к нему рабыню. — О ком вы говорите, мой господин? — перебирая пухлыми смуглыми пальцами, Улькер смотрел на генерала исподлобья; полный, лысеющий, с приплюснутым носом и глазами навыкате, он был почти на голову ниже Рейко и благоухал, словно девушка, шалфеем и розой. Евнух, по-птичьи вывернув шею, хмурился, его выпуклый лоб избороздило морщинами, голос полнился беспокойством, и генерал понял, что Улькеру не по нраву его приказ. Рейко осклабился: трусливое, жирное животное, не мужчина, а слизняк, безвольный, как кусок молочного желе, не ему перечить генералу. — Танцовщицу. Ты сам привел ее на праздник, где она танцевала с саблей. Приведи ее — я хочу ее видеть. — Хотите, чтобы она станцевала для вас, мой господин? — нервно спросил Улькер; Рейко усмехнулся. — Не твое дело, зачем мне нужна рабыня. Делай, что велено, да поторопись — я не люблю ждать. — Господин… — покачал головой Улькер; его широкое лицо посерело, подбородок задрожал, евнух часто заморгал, будто сдерживая слезы. — Господин, я своей головой отвечаю за девушек… мой долг — это забота о них. Я… я не смею ослушаться вашу милость, но… — Вот и исполняй приказ, — отчеканил Рейко, которого бормотание евнуха наполняло мрачным весельем, — и пусть она не цепляет на себя лишние тряпки — я хочу видеть ее лицо. — Леди Милине это не понравится! — выпалил евнух, всплеснув руками, и тонко по-девичьи взвизгнул, когда генерал двинулся на него. — Пререкаться со мной вздумал? Считаешь, что только Милину тебе следует бояться? — Рейко схватил Улькера за вышитый бисером ворот кафтана; в зрачках главного евнуха плескался дикий, отчаянный ужас, он дрожал, бездумно секотя ногами, и сквозь сладкий аромат духов пробивался кислый звериный душок. Генерал брезгливо поморщился, разжал пальцы, швыряя Улькера на пол. — Не тебе со мной спорить, червь. В следующий раз, когда решишь мне перечить или пугать Милиной, заплатишь за это своим гнилым языком. Если попробуешь восстать против моей воли, я отдам тебя на поживу таркатанам вместе с девкой. Иди! Евнух, плача и задыхаясь, на коленях пополз к дверям, не найдя сил даже подняться; бисер сыпался с разорванного ворота, ладони шлепали по полу, стучали ляпис-лазуревые бусы, ударяясь о яшмовую нить, свисающую с шеи Улькера. Он грузно, неуклюже поднялся, держась за медное кольцо двери, согбившись, вышел из горницы на нетвердых ногах. Рейко проводил его хмурым взглядом; генерал рассчитывал насладиться вечером, свободным от общества Милины, но теперь даже рабы видели в нем собственность дочери Шао Кана. Неслыханно! Коротко фыркнув, мужчина подошел к низкому круглому столику с расписной столешницей, инкрустированной опалом и лунным камнем, зло сжал узкое горлышко медного кувшина, представляя, что его пальцы сжимали шею Милины. Он не верил, что из-за беспокойства о вверенных ему рабынях евнух имел наглость возражать Рейко; скорее, им двигал страх перед Милиной. Знал ли Шао Кан, что его слуги боятся уже не его гнева, а недовольства полукровки? Генерал, мрачно усмехнувшись, плеснул себе вина, густого и красного, которое, пролившись парой капель на стол, притворилось брызгами крови; день сегодня выдался по-настоящему непростым. Если еще и невольница попробует выводить его из себя, генерал не мог обещать даже себе, что сдержится. Не хватало еще, чтобы бесправные невольники его унижали! Глубоко вздохнув, Рейко разом вылил в рот все содержимое кубка, но проглотил не сразу, немного подержал вино на языке, погоняв за щеками. Ему уже не хотелось возиться с невольницей, но он ждал ее из чистого упрямства, чтобы выместить на девушке все накопившееся раздражение. Генерал безумно устал выслуживаться перед Шао Каном, ему надоело угождать Милине и прозябать в тени; он был словно дерево, растущее в ущелье, камни обступали его, не пуская, не давая набраться силы и вырасти до самого неба, однако земля питала его корни, и он тянулся, тянулся вверх, грозя прорасти сквозь скалы. Рейко налил себе еще вина, немного успокоившись, и не сдержал ленивой, предвкушающей улыбки, услышав стук в дверь. Ответил он не сразу, решив немного помучить ожиданием наложницу, которая, верно, совсем стушевалась от такой чести; когда постучали вновь, Рейко, успевший расположиться на бархатных подушках пристенного дивана, перекинул ногу через лакированный подлокотник. — Входи! — крикнул он озорно, немного повеселев; вино сделало свое дело, хмель разогнал кровь по жилам, и генерал был почти в хорошем настроении, когда двери приоткрылись, впуская гостя. Рейко ожидал увидеть женщину, смятенную его приказом, и улыбка слезла с лица мужчины, когда вместо невольницы порог переступил Ермак. За ним семенил, отдуваясь, Улькер, чье землисто-серое лицо блестело от пота; в круглых глазах евнуха стыла мольба. — Господин Рейко, простите, простите, — повторял он, беспрестанно кланяясь, готовый пасть на колени, — простите покорного раба, но я уже не знаю, чей приказ исполнять! Леди Милина велит одно, вы говорите другое, а господин… господин… я не мог ослушаться, не мог! О, боги, смилуйтесь надо мной! За что несчастному Улькеру такое наказание?!.. — Довольно причитать! — выплюнул Рейко, запустив в евнуха кубок с вином; Улькер рухнул на колени, закрывая голову руками, вино залило ковер, кубок, пролетев над сжавшимся рабом, ударился о нефритовую ширму и, отскочив, заскакал по полу. Он помялся при падении, украшавшие его опалы выкрошились и затерялись среди узоров ковра. Генерал вскочил, сбив с дивана подушки, и спесиво вскинул голову, кривя рот. Ермак, сцепив руки за спиной, остановился напротив пышущего негодованием Рейко; лицо Ермака, наполовину скрытое капюшоном, казалось бесстрастной маской, но глаза горели потусторонне зеленым огнем. — Чего тебе надо? — выплюнул Рейко, будто оскорбление. — Решил, что вправе лезть в мои дела? Убирайся, Ермак, и больше не пытайся вмешиваться в то, что тебя не касается, если не хочешь пожалеть. — Нам неведома жалость, — голос Ермака звучал глухо, будто из колодца, — а ты ведешь себя так, словно дворец принадлежит тебе, хотя это не так. — Но и ты здесь не хозяин, а я повинуюсь только императору, — губы генерала растянулись в издевательской улыбке, — но не сосуду с мертвецами. — Мы не мертвы, — сдержанно возразил Ермак, — мы живы и видим то, что Рейко так старается скрыть, ведь у тысячи душ две тысячи глаз. — Собрался следить за мной? — желчно ухмыльнулся Рейко. — Не думал, что я тебе так интересен. — Ты нам безразличен. Однако… — Ермак шагнул вперед, зеленое пламя в его глазах полыхнуло ярче. — Нам не нравится, что ты позволяешь себе лишнее, когда Милины нет во дворце. — Я говорил, говорил, что леди Милина рассердится!.. — поддакнул Улькер, истово кивая, но трусливо сгорбился, когда генерал испепелил его взглядом. — А тебе-то что? За Милину беспокоишься? Или за меня? — Рейко иронично приподнял брови, но спустя мгновение ноздри мужчины гневно раздулись, под кожей щек заходили желваки. — Или все дело в ком-то другом?.. Неужели этот ничтожный кастрат посмел тебе пожаловаться? — Я ничего не говорил! — возопил евнух. — Клянусь, господин Рейко, я бы не посмел!.. Я все сделал, как вы и приказали, но его милость, господин Ермак, запретил… — Запретил?! — взъярился Рейко, темнея лицом. — Похоже, от собственного бесстрашия у тебя разум помутился, если вообще в твоей голове что-то есть. Если я сказал, что хочу девку — значит, я получу девку. И ни ты, ни Милина мне не указ. Приведи ее! Ты слышал меня, евнух? Приведи сюда эту рабыню! — Нет, — холодно ответил Ермак, и в голове генерала словно взорвалась комета; ослепительно-белая вспышка ярости потрясла его тело, кровь забурлила от гнева, бешено запульсировала в висках. Рейко ринулся вперед, сжимая кулаки; он был фаворитом Шао Кана, первым среди его военачальников, а это умертвие ему указывало, едва не попрекая связью с Милиной, хотя сам заступился за наложницу, женщину, на которую не должен был даже смотреть! Он занес руку для удара, люто оскалившись, представляя, как кулаком сомнет нижнюю челюсть Ермака, выбивая зубы, затем въедет кулаком в нос, раздробив переносицу, а потом — в висок, оглушая, и сжать его шею в локтевом захвате. Рейко уже точно наяву слышал хруст ломающихся костей, чувствовал, как его кулаки крушат позвоночник и ребра Ермака, когда воин, все такой же раздражающе невозмутимый, выставил перед собой руку, и его пальцы окутало ядовито-зеленым мерцающим туманом. Генерал не успел сделать и вздоха, как незримой силой его отбросило к стене. Удар выбил воздух из груди, сознание сжалось до размеров игольного ушка, но через мгновение завопило от боли и исступления. Генерал рванулся всем телом к Ермаку, но его не отпускало, продолжая вжимать в стену; Рейко взревел от ярости, прогибаясь в спине так, что позвоночник затрещал, однако его руки и ноги будто вросли в камень. Давясь слюной и желчью, Рейко с ненавистью смотрел, как Ермак, вальяжный и неторопливый, приближался к нему, пока евнух, стоя на коленях, раскачивался из стороны в сторону, обнимая себя за плечи. — Ты не позовешь ее, не притронешься к ней даже пальцем, иначе мы оторвем тебе руки. Если попытаешься причинить ей вред, мы убьем тебя, а Шао Кан даже не заметит твоей смерти и выберет другого, более достойного наследника. Запомни наши слова, Рейко, повторять мы не будем. Ермак резко опустил ладонь, и генерал рухнул вниз, еле успев выставить руки перед собой. Ладони и колени обожгло, грудь пекло от злобы и осознания собственного позора. Это был даже не поединок, а Ермак все одно смог одержать над ним верх, и даже имел наглость повернуться к Рейко спиной. И все из-за какой-то девки, наложницы! Генерал сплюнул горькую от желчи слюну прямо на ковер, напряженно вслушиваясь в тихие удаляющиеся шаги Ермака и шаркающие, торопливые — главного евнуха. Вызвать бы его на бой, сокрушить на глазах императора и всех воинов, да нельзя: Шао Кан ценил Ермака и захочет узнать, отчего генерал воспылал такой злобой, а вслед за ним и Милина. Признать в своем интересе к рабыне? Ну уж нет; девка, как бы не была хороша, того не стоит. Но и Ермаку не удастся вечно быть рядом; сегодня он во дворце, а завтра — отправится в Земное Царство по приказу Шао Кана, и тогда Рейко никто не помешает.