Охота на бабочек

О наложницах Милине рассказала Таня. Она просто не могла промолчать, зная, как дорог генерал дочери Шао Кана; это было бы просто гнусно с ее стороны утаивать такое, ведь они с Милиной были довольно близки. Конечно, Таня не смогла стать Милине такой подругой, какой была Джейд для принцессы Китаны, однако, никого другого полукровка к себе не подпускала; Милина была мнительной, недоверчивой, высокомерной и вспыльчивой, Тане она не доверяла, помня об ее переменчивой натуре, но держала при себе; эденийке пришлось очень постараться, чтобы дочь Шао Кана не сомневалась в ее полезности. Было непросто: Милина относилась к Тане скорее как к служанке, нежели как к приятельнице, болезненная гордость, поразившая ее сердце подобно хвори, не позволяла ей проявлять ни великодушие, ни мягкость. Даже с Рейко, к которому Милина питала самые жгучие чувства, о котором могла говорить часами без умолку, она обращалась как с лакеем, что, несомненно, злило генерала, чья напыщенность не уступала спеси дочери Шао Кана. Не удивительно, что он стал искать утехи на стороне, но глупо было изменять Милине прямо у нее под носом; Рейко стоило проявить больше осторожности и изобретательности, однако был настолько самоуверен, что сам подставил голову под удар. Таня надеялась, что Милина не простит любовнику неверности; должна была не простить! Эденийка столько времени потратила, следя за Рейко, была вынуждена любоваться, как он милуется с наложницами — некоторым даже не приходилось приказывать — они сами льнули к Рейко, который радовался их ласкам, как ребенок — конфетам. Некоторые были даже влюблены в генерала, наивные дурочки, Таня слышала, как рабыни шепталась в купальнях о том, как хорош Рейко, как силен и крепок, что не дает им спать целую ночь. Мечтали, что когда-нибудь он заберет их из гарема Шао Кана, где они чахли, как розы в заброшенном цветник, себе, и Таня, слушая их влюбленную болтовню, едва не рассмеялась; у Рейко уже была женщина, требовательная, как сотня жен, зачем ему еще обременять себя заботой о рабынях? Как бы дерзок он не был, но бравировать перед дочерью Шао Кана своими наложницами не посмел бы. Так эденийка и сказала Милине, у которой от ярости почернели глаза. — Я бы не стала говорить тебе об этом, если бы сама не слышала. Ты знаешь, как я дорожу твоей дружбой. Я бы никогда не оскорбила тебя ложью, — Таня взяла дочь Шао Кана за руку, холодную, как у мертвеца, и дрожащей от сдерживаемой злости. Следовало быть осторожной: в гневе Милина могла сорваться и на эденийку, а Таня была заинтересована в том, чтобы уцелеть после беседы с ней, и стать свидетелем падения Рейко. Он предал Милину, унизил, оскорбил, сделал ей больно, и должен был заплатить за это, но дочь Шао Кана почему-то решила, что во всем виноваты наложницы. В бесправных рабынях, которые не могли даже отказать генералу, доверенному лицу, императора, Милина видела источник своей боли, которая заставила ее схватиться за саи и пойти в гарем, а не в покои Рейко. Таня подозревала, что Милина даже не поняла, о чем говорила ей эденийка; Таня пыталась донести до нее, что Рейко ее использовал, и не стоил внимания Милины, однако девушка все поняла по-своему. В иные моменты ей не хватало сообразительности; другая бы на ее месте вспорола бы грудь неверному любовнику и пожала бы его сердце, словно яблоко, а Милина резала наложниц, словно крольчат, и слепо верила в любовь Рейко, хотя рядом была Таня, которая могла предложить ей не меньше генерала. И что Милина только в нем нашла? Грубый, словно животное, наглый, не столько сильный, сколько уверенный в своей силе, еще и с манерами быка в гоне; Таня видела, что генералом двигали амбиции и тщеславие, но никак не симпатия к дочери Шао Кана. И все же она его любила, настолько, что это туманило ее рассудок, и Милина не слышала ничего, что говорила ей эденийка. Когда Таня все же промолвила, что Рейко не заслуживает доброго отношения Милины — неспроста же во дворце родились сплетни, не просто так говорили о генерале рабыни, — Милина ее ударила. Тонкая рука била по-таркатански сильно, Таню швырнуло на пол, и она разбила лоб о мраморные плиты. Теплая кровь щекотно стекала на бровь, капала на щеку, рот наполнился соленой до горечи влагой, и Таню замутило; прищурив один глаз, она бросила косой взгляд на Милину. Не схватилась за оружие — уже хорошо: значит, не собиралась ее убивать. От боли кружилась голова, от обиды перехватило горло; за что? Таня всего лишь сказала правду; Рейко был не достоин тех почестей, которыми осыпал его Шао Кан; знал ли император, что генерал чуть ли не открыто заходит в его гарем и позволяет себе выбирать женщин на ночь? Неужели его не волновало, что Рейко позорил его дочь и ее чувства? Иногда Тане казалось, что ее единственную волновало благополучие Милины, хотя преследовала она совсем иные цели; сидя на полу, прижимая ладонь к губе, кровоточащей так сильно, что красная влага поступила между пальцами, она надсадно дышала, силясь овладеть своим бунтующим самолюбием. Она не заслужила этого; эденийка привыкла к вспышкам Милины, чье настроение было подобно бурной реке, готовой смести все на своем пути, но то, что она пострадала из-за Рейко, заставляло ее сердце пылать. Сквозь судорожно стиснутые губы вырвался глухой стон, когда Милина, сжав в кулаке волосы на затылке Тани, дернула с такой силой, словно хотела снять с нее скальп. — Я больше не желаю этого слышать! — в глотке Милины клокотало и хрипло, клыки щелкали и клацали под маской, но взгляд был, словно Таня ударила ее, а не наоборот. — Хочешь сказать, эти рабыни лучше меня? Настолько хороши, что ради них Рейко оставит меня? Ты действительно так думаешь?! — Я… — склизкий ком толкался ей в горло, хотелось схватить дочь Шао Кана за волосы и приложить лбом об пол, чтобы ее полутаркатанская кровь залила кремовый мрамор, но Таня лишь уперлась сжатыми в кулак пальцами в холодный пол, на котором темнели смазанные кровавые пятна, похожие на лепестки красной вербены. — Если ты оказала моему отцу услугу, не думай, что теперь тебе все позволено, — Милина строптиво тряхнула головой, — ты мне не ровня, чтобы так со мной разговаривать. — Я говорю об этом, не чтобы… причинит тебе боль, — выдавила Таня, борясь с желанием сплюнуть кровь. — А потому что считаю, что ты должна об этом знать. — Я знаю все, что мне нужно, — вызверилась Милина, сузив глаза. — Я знаю, что Рейко любит меня, а те наложницы — ничего не значат. Если я захочу, прикажу замуровать двери в гарем вместе со всеми рабами, и если ты не хочешь оказаться запертой вместе с ними, не смей больше говорить о Рейко. — Мне горько… — улыбнулась эденийка окровавленными губами; улыбка далась ей с трудом из-за боли и опухших губ, но она все равно смотрела на Милину зазывающе, даже игриво, словно не было ни пощечины, ни угроз. — Горько, что мне не достается и половины твоих чувств, в отличие от Рейко, которому ты готова отдать всю себя. Дочь Шао Кана чуть откинула голову; лицо девушки закрывала маска, однако в ее глазах, желтых, как у змеи, отражалось довольство. Милина хотела любви, ей нравилось, что Таня старалась угодить ей, и намеренно бывала груба с эденийкой, потому что могла себе это позволить, и, несмотря на всю ее жестокость, Таня будет рядом. Не подруга, даже не телохранитель, а собственность; в Рейко Милина признавала равного себе, в Шао Кане видела божество, которому поклонялась, одновременно желая свергнуть, чтобы занять место идола на алтаре, а Таня была слугой, наперсницей, которую можно приблизить в минуты одиночества и тоски по живому теплу и бессердечно оттолкнуть в припадке дурного расположения духа. Тане ничего иного не оставалось, кроме как терпеть непростой характер Милины; дочь Шао Кана была права — несмотря на ее помощь при захвате Эдении, Тани сторонились, видели в ней не союзника, а изменницу, держались с ней так, будто имела право ее судить. Эденийка лишь хотела выжить; какая разница, кому кланяться? Таня не обязана биться за идеалы королей, особенно, если это не сулило никакой выгоды; зато Шао Кан за услугу позволил ей остаться во дворце и не препятствовал дружбе дочери с эденийкой, что позволило Тане добиться некоторых высот при дворе императора. Пусть ей не доверяли и презирали, но были вынуждены считаться с личной прислужницей Милины. Таня осторожно коснулась пальцами разбитых губ; сомнительно, что принцесса Китана била Джейд, но выслуживаться перед дочерью Джеррода было бы намного сложнее — у нее всегда было много почитателей, а верный круг друзей сплотился вокруг принцессы надежнее каменного кольца, и Тане среди них места не было. Милину одиночество сделало падкой и жадной до внимания, потому она и держала при себе Таню, чем эденийка очень дорожила: если и Милина от нее отвернется, то Таня останется совсем одна. Ни поддержки, ни защиты, легкая добыча; что тогда делать? Опять бежать? Ну уж нет. Она слишком много вынесла, чтобы просто так взять и уступить Рейко; пусть генерал даже не думал о Тане как о сопернице, но эденийка считала его своим врагом. Если Рейко не станет, Милина еще острее будет нуждаться в подруге, и, может, Шао Кан увидит в дочери посла что-то большее, чем перебежчицу. Но генерал, будь он проклят, крепко врос в душу Милины; придется постараться, чтобы вырвать его из ее сердца и мыслей, но ничего, все еще впереди. Вряд ли он успокоится даже после того, как Милина убила нескольких рабынь; подождет немного и вновь примется волочиться за невольницами. Долго ли выдержит такое Милина? Или вместо Рейко так и будут страдать рабыни, пока их вовсе во дворце не останется? Шао Кану это не понравится; хоть он любит Милину, а Рейко считался чуть ли не названым сыном императора, но он быстро устанет от их склок и даже не потрудится разобраться, кто прав, а кто — нет, наказаны будут все, включая Таню, которая не смогла должным образом уберечь Милину, словно она нянька дочери Шао Кана. — Да. Ты права, — промолвила Таня, вытирая кровь, сбегающую темной слезой по щеке, — ты лучше знаешь генерала Рейко. Если ты говоришь, что он честный, верный, безупречный, значит, так оно и есть. Странно, что сам Рейден не выбрал его своим воином. Милина наморщила лоб, не понимая, смеется над ней эденийка или нет, недоверчиво прищурилась, и Таня ответила ей кривой от боли в разбитых губах улыбкой. Дочь Шао Кана вплотную приблизилась к ее лицу, так близко, что они едва не соприкасались ресницами. Милина надавила большим пальцем на губы Тани, с силой провела, собирая кровь, которая тут же выступила снова крупной, бруснично-алой каплей, и Милина поддела ее ногтем. Густая, кровь повисла на кончике ногтя, словно смола; полукровка несколько мгновений смотрела на нее, не мигая, словно кошка на воробья, затем с тряхнула ее на пол и поднялась, протянув Таню за волосы. Эденийка вынужденно поднялась, хотя с радостью бы прилегла, но не на пол, а на шелковые подушки или же на траву; из-за Милины у нее не оставалось времени на себя. Даже когда дочь Шао Кана не требовала присутствия Тани, приходилось думать, что же такое сделать, что сказать, как поступить, чтобы Милина не перестала нуждаться в ней. Кем эденийка могла стать для нее, помимо служанки, телохранителя и наперсницы? Смаргивая затекшую на верхнее веко кровь, Таня окинула Милину новым взглядом, посмотрела не как на дочь Шао Кана и шальную, безмозглую девицу, которой вынуждена прислуживать, а как на женщину, теплую, живую, очевидно, страстную — мужские аппетиты Рейко были велики, а Милина часто оставляла его совершенно без сил. Может ли стать так, что генерала ей будет мало? Или в гневе или обиде Милина захочет близости с другим? Таня будет рада ее утешить; какая разница, как именно служить, если в итоге это принесет свои плоды? — Генералу стоит дорожить твоей любовью. Подозреваю, он и сам не до конца понимает, какое сокровище ему досталось, — угодливо прошептала Таня, стараясь не шевелить красными от крови, опухшими губами; Милина манерно повела плечом. — Довольно лести. Бормочешь одно и то же, как полоумная, — она несильно шлепнула эденийку кончиками пальцев по разбитому рту и потерла ее щеку, на которой, помимо кровавых потеков, темнела размазавшаяся сурьма, — ты похожа на базарную замарашку, которую избили стражники. Приведи себя в порядок, мне нравится видеть тебя красивой. — Я тебе нравлюсь? — весело переспросила Таня, ощутив стеснение в груди; если есть возможность сблизиться с Милиной еще больше, почему бы ею не воспользоваться? Может, у эденийки нет члена между ног и непомерного эго, но ей хватит ума не волочиться за рабынями. Тане надоело делить Милину с Рейко; почему измены генерала никто не ставит ему в вину, а эденийку до сих пор за глаза величают переметчицей? — Если бы ты мне не нравилась, я бы не позволила даже приблизиться ко мне, — напыщенно обронила Милина, вильнув бедром, — располовинила бы тебя, как тушу свиньи, и бросила бы псам или отдала бы таркатанам на потеху. А так… твое присутствие меня не раздражает. Даже развлекает иногда. Но я больше не хочу, чтобы ты говорила о Рейко, иначе я решу, что ты и сама имеешь виды на моего генерала. — Что ты? Как я могу?! — поспешила заверить дочь Шао Кана эденийка; не хватало еще, чтобы Милина начала ревновать к ней Рейко. Можно подумать, Таня стала бы тратить время на генерала; если уж преклоняться перед мужчиной, то перед тем, кто держит под пятой все Земное царство. Если бы можно было заполучить Шао Кана, эденийка не остановилась бы не перед чем, но императора интересовала лишь одна-единственная женщина, а других, пытавшихся как змея вползти в его даже не сердце, а постель, ждала суровая кара: наложницу, которой хватило безрассудства прийти ночью в покои императора, Шао Кан задушил собственными руками, другой рабыне, посмевшей заговорить с ним без позволения, отрезали язык, а нескольких девушек, которые, по мнению императора, вели себя слишком развязно в его присутствии, подарили таркатанским военачальникам, которые мало чем отличались от животных. Глупые овечки, им бы следовало тихо сидеть в гареме, но они решили рискнуть, поставив на кон жизнь — и проиграли. Что еще можно ждать от глупых наложниц? Их собирали по всему царству, словно цветы или фрукты, как дань новому императору, привозили во дворец как залог верности их семей, некоторых из них Таня знала лично — девушки принадлежали к знатным родам, у многих были женихи, которые или погибли на войне, или вынуждены были отдать своих нареченных в гарем Шао Кана. Несколько горячих юнцов приходили во дворец, чтобы бросить вызов императору и вернуть своих женщин; идиоты, считали, что могут помериться силой с Завоевателем Миров. Шао Кан не щадил молодых наглецов, а девицы, видя ужасную смерть своих возлюбленных, ныряли в пруд к рыбам или же крутили удавки из шелковых шарфов. Дуры, даже не пытались бороться; Таня ничуть не жалела ни девиц, жалких и слабых, ни их женихов, которые из-за гордыни сами шли смерть. Не могли даже оказать достойное сопротивление, все поединки были скучными и быстрыми, а некоторые из юношей даже униженно просили пощады! Были не в состоянии даже умереть как мужчины. Как можно таких любить, еще и сводить из-за них счеты с жизнью? Своей жизнью Таня очень дорожила и не собиралась растрачивать ее попусту. Милина — не ее отец, поэтому эденийка, отважившись, коснулась ее руки; у девушки были узкие запястья, длинные пальцы, тонкую кисть можно было сравнить с бутоном лилии, но била она сильно, как плеть; Милина быть ласковой попросту не умела, да и учить ее было некому. Кто бы мог пестовать ее, созданную из черной магии и таркатанской крови? Не Шао Кан же; а Рейко был слишком самовлюбленным, чтобы проявить хоть унцию участия. Таню не удивило, что Милина в ответ на ее прикосновение замерла настороженно, как тигр перед прыжком, выгнула спину, люто глядя на эденийку. Плечи ее напряглись, словно она вновь собиралась ударить, и Таня была готова отскочить в любой момент, но Милина не шевелилась, только щелкала клыками, и ее глаза горели солнечным огнем. Таня, немного осмелев, перевернула руку дочери Шао Кана ладонью вверх, провела пальцами по запястью; по краю сознания скользнула мысль, что, верно, у принцессы Китаны такие же руки, ведь Милина была создана по ее подобию. Пальцы эденийки пробежались от запястья к чувствительной впадинке локтя, взгляд Милины перестал быть свирепым, теперь искрился весельем и любопытством, как золотая монета на солнце. Она расправила плечи, склонила голову набок, мышцы расслабились под ласкающими ладонями Тани; эденийка старалась прикасаться бережно, осторожно, будто под ее пальцами была не теплая кожа, золотящаяся медовым загаром, а расплавленный металл, в который дочь посла в сумасбродстве вознамерилась окунуть руку. Она могла бы обнять Милину, прижаться к ней всем телом, как тогда, при переходе через горы, когда они спали вместе, кутаясь в кашемировое одеяло, сплетаясь подобно паре змей; Милина все норовила подмять эденийку под себя, сложить на нее ноги, рычала сквозь сон и сжимала руки железным кольцом, не отпуская, если Тане случалось шевельнуться, а под утро забралась на эденийку, словно тигрица на нагретый солнцем камень. В постели Милина будет такой же требовательной? По-мужски грубой и напористой, будет брать жестко, как добычу в завоеванном городе, или, напротив, смутится такой близости? При Тане дочь Шао Кана не интересовалась женщинами, даже рабыни, помогавшие при омовении, не вызывали у нее плотских желаний, но что, если Таня коснется ее смелее, предлагая себя, оттолкнет ли ее Милина? Или возьмет, потому что и так считает своей? Пальцы эденийки уже массировали и растирали плечо полукровки; Милина лениво щерилась, поводя довольно шеей, дышала глубоко и размеренно, казалась расслабленной, как сытая змея. Боком зайдя ей за спину, Таня аккуратно отвела волосы дочери Шао Кана, жесткие, как сухая трава, перекинула их через плечо, пальцы забрались под воротник из плотной золоченой кожи, оглаживая шишковато выступающий позвонок, и Милина, замурлыкав, наклонила голову вперед, подставляясь рукам эденийки. — Приятно, — протянула она на томном выдохе, — не знала, что ты такое умеешь. Какие еще таланты ты прячешь от меня? — Я ничего от тебя не прячу, — Таня легонько надавила большими пальцами за ушами Милины, девушка дернулась всем телом, беспокойно переступила с ноги на ногу. Каблуки звонко стукнули по полу, эденийка бесстрашно подалась вперед, прижавшись грудью к спине Милины, кончиками пальцев обрисовала ключицы и опустилась ниже алчно раскрытыми ладонями. — Тогда почему ты ни разу так не делала? — голос полукровки зазвучал капризно. — У тебя это получается лучше, чем у служанок в купальнях — у них руки неуклюжие, прямо как ласты. Противно, когда эти плебейки меня трогают. Хочу, чтобы в следующий раз ты пошла со мной в бани, разотрешь мне спину. — Могу уделить внимание всему твоему телу, — Таня не смела коснуться груди Милины, хотя было соблазнительно оттянуть тугой корсаж, распустить шнуровку и обнажить крепкое, налитое тело полукровки. Сама эденийка была на полголовы ниже Милины, уже в бедрах и плечах, а ее боевые умения едва ли могли сравниться со способностями дочери Шао Кана — Таня никогда не видела себя воином; послом, шпионом, но не бойцом. Изредка она выходила против Милины, когда той хотелось немного размяться, но неизменно оказывалась на земле; даже в шутливых тренировочных поединках полукровка была жестока: в прошлый раз она сломала Тане челюсть и несколько ребер, а после, пока ждали лекаря, трогала отвисшую нижнюю челюсть и шатающиеся зубы эденийки. От шока Таня почти не чувствовала боли, не могла ни говорить, ни сопротивляться шарящим рукам Милины, которая будто бы решала, что еще сломать ей в следующий раз. Если бы не целеустремленность, жажда выжить и крепкое эденийское здоровье, Таня бы давно сломалась от таких развлечений, но внутри у нее был костяк из стали и камня, а руки — атласом, бархатом, шелком, которые скользили по разнежившемуся телу Милины. Она избегали прикасаться к груди, но накрыла ладонью живот, и полукровка выгнулась, толкнувшись в теплую руку; ноги Милины закаменели от напряжения, как у лошади, готовой вот-вот пуститься в галоп. — С чего ты взяла, что я позволю тебе касаться всего моего тела? Ты думаешь о себе слишком много, — внезапно Милина хихикнула, — Рейко это может не понравиться. Вдруг он будет ревновать? — А ты хочешь, чтобы он ревновал? — лукаво осведомилась Таня; полукровка в задумчивости подвигала нижней челюстью. — Не знаю. Зачем мне это? Он и так зависит от моей любви. Если бы я его не любила, я бы не потерпела его рядом с отцом. — Мужчины бывают несколько… заносчивы, — осторожно начала эденийка, уперевшись подбородком в плечо Милины, якобы невзначай потеревшись щекой об ее шею, щекотно мазнув волосами по коже. Полукровка содрогнулась, будто в ознобе. — Полагают, что женщина всецело принадлежит им, ведь она отвечает на его чувства. — Чушь, — огрызнулась Милина, — я — не собственность Рейко. Никогда не была и не буду! Даже император относится ко мне с уважением, так что не Рейко нос задирать! — Совершенно согласна, — проворковала Таня, — в конце концов… говорил же он с теми наложницами, и некоторые действительно бывали у него в покоях… — Хватит! — взревела Милина, резво развернувшись на каблуках; эденийка только успела отшатнуться, испуганно отдернув руки, как на нее обрушился очередной удар, куда более сильный и яростный, от которого она отлетела к вложенной изразцами стене. Она ударилась плечом и ухом, в голове тот час же зазвенело, словно в пустом котле, в который уронили ложку, половина лица онемела от боли; Таня упала на колени, не чувствуя руки, которая повисла безвольно, как побитый заморозками вьюнок. Щека стремительно опухала, тяжелела, словно наполняясь водой, стоило эденийке коснуться скулы, как боль прошибла ее до самых пяток; челюсти не слушались; похоже, опять перелом. Таня издала низкий, булькающий звук, в котором с трудом можно было угадать смех; проклятье, она настолько увлеклась, что забыла об осторожности, посчитала, что разомлевшая Милина будет податливой и уступчивой, но хватило одного упоминания о наложницах, чтобы дочь Шао Кана снова рассвирепела. Девушка только и успела, что втянуть носом воздух за мгновение до того, как руки Милины сжали ее шею. Она дернула эденийку резко, словно застрявший в земле корень, прижала к стене; голова у оглушенной Тани болталась, будто у сломанной куклы. Обычно она старалась не сопротивляться, чтобы не злить полукровку еще больше, однако от внезапного прилива ярости кровь раскалено запульсировала у нее в висках, отдаваясь злой дрожью в кончиках пальцев. Сколько можно выслужиться перед ней? Почему Таня должна страдать из-за глупой влюбленности Милины в генерала? Это нечестно; она была готова столько дать полукровке, но ту волновал только Рейко, которому бы эденийка с радостью сломала шею. Может, тогда бы Шао Кан и его дочь заметили бы ее, увидели бы в Тане нечто большее, чем слугу?! Резко вскинув голову, эденийка бесстрашно встретила взгляд тяжело дышащей Милины; глаза ее потемнели, сравнявшись цветом с темным янтарем, ткань маски натянулась, когда полукровка выставила вперед нижнюю челюсть, в ее груди родилось глухое, будто тигриное, рычание. Она стиснула горло эденийки, вдавив пальцы в ямку между ключицами, и девушка забилась, захлебываясь и задыхаясь, однако больше она не желала молча сносить выходки полукровки. С нее довольно. Может, поэтому Милина не отвечала на ее близость так, как откликалась на Рейко? Дочь Шао Кана не видела в Тане равной, достойной себя, и все ее мысли принадлежали либо генералу, либо опальной Китане; может, у эденийки не было того отростка между ног, чью мощь так восхваляли наложницы в банях, и она не была дочерью Синдел, но стати и гордости у дочери посла было ничуть не меньше, а ее род мог посоперничать в знатности со многими благородными семьями Эдении! И не плебею Рейко и порождению темной магии Шанг Цунга ею помыкать! Милина не ожидала сопротивления, как лев, поваливший вола и уже возрадовавшийся своей победе, и потому пропустила удар: раскрытая ладонь Тани врезалась в середину живота полукровки, отшвыривая ее. Каблуки чиркнули по мраморным плитам, Милина проехалась подошвами сапог по полу, разомкнув от неожиданности пальцы, и изумленно округлила глаза, однако уже через секунду она, зашипев придавленной камнем коброй, бросилась на Таню. Эденийка проворно ушла в сторону, плавно уклонилась от кулака Милины, невзирая на собственную боль, из-за которой перед глазами мелькали цветные круги. Долго она не выдержит, но и дочь Шао Кана легкой победы не получит; с Тани довольно. Может, она и не добьется любви Милины, но, по крайней мере, полукровка будет относиться к ней с уважением, не как к лакею, а как к союзнице. — Как ты смеешь убегать?! Трусиха! Ты такая же, как Китана! Нет! Даже еще хуже — моей вероломной сестре хотя бы хватило смелости не предавать родное царство! А ты только и можешь, что прятаться за спины других и нашептывать сплетни! Таня презрительно дернула губой, уворачиваясь от очередного удара; глупая, сумасбродная дрянь, как она не понимала, что эденийка старалась для нее?! Без Рейко ей было бы лучше, вместе они с Милиной смогли бы стать такой силой, перед которой склониться вся Эдения! Ум Тани позволил бы Милине легко и почти бескровно свергнуть Шао Кана, но полукровка была слишком слепа, чтобы увидеть выгоду в их сотрудничестве. Поднырнув под руку Милины, Таня ударила ее ребром ладони по шее; била левой рукой — правая висела вдоль тела, сустав на плече распух до размеров апельсина, выступая под неестественным углом, натягивая побагровевшую кожу, — поэтому дочь Шао Кана лишь зашлась хрипом, когда воздух застрял у нее поперек горла, забив дыхательные пути; если бы Таня ударила сильнее, могла бы перебить швейные позвонки. Такого удара все равно было бы недостаточно для по-таркатански выносливой Милины, но это дало бы эденийке больше времени… для чего? Для тактического отступления? Для последнего удара? Дочь Шао Кана сильнее Тани, крепче, выносливее — ее создавали как бойца и убийцу, эденийке даже при обеих руках и оружии с ней не сладить, поэтому она по-крабьи боком отходила, пока Милина силилась отдышаться. Лицо полукровки было красным, будто залитым гранатовым соком, она сорвала с лица маску, и воздух со свистом и хрипами вырвался сквозь стиснутые зубы. Она следила за отступающей Таней, держась за горло, стояла, выгнувшись, ссутулив плечи и выставив голову вперед, неуловимо напоминая кобру, уже расправившую капюшон и готовую к броску. Эденийка все пятилась, краем сознания понимая, что убежать не удастся, но стоять и ждать, пока Милина закончит вколачивать в нее свою ярость кулаками, не желала; стоило хотя бы попытаться. Таня старалась дышать ровно и размеренно, унять дико мечущееся в груди сердце, но взгляд Милины метал гневные молнии, челюсти вдруг клацнули капканом, и полукровка взревела по-львиному, бросаясь вперед. Дочери Шао Кана хватило пары прыжков, чтобы догнать эденийку; Таня приглушенно взвыла, когда пальцы Милины сжали ее плечо, зло вминая пальцы прямо в выбитый сустав, от удара об пол перед глазами растеклась тьма, словно ей под веки плеснули чернил, а от тяжести, навалившейся на живот, из легких выбило воздух. Девушка попыталась заслониться здоровой рукой, но Милина перехватила ее запястье и с силой прижала к полу. Гладкий мрамор, в который спиной и затылком вжималась Таня, был холодным и твердым, словно ледяная корка, а дыхание полукровки — опаляющим, словно жар горнила. С трудом приоткрыв глаза, эденийка увидела прямо перед собой лицо Милины; кровожадно приоткрытая пасть была опасно близко, казалось, еще немного — и дочь Шао Кана начнет рвать куски мяса из тела Тани. Девушка сглотнула, непроизвольно вытягиваясь под Милиной, которая тут же навалилось на нее всем весом, недовольно заворчав. Она сидела верхом на эденийке, вжимаясь ягодицами ей в живот и стискивая коленями бока. Она склонилась еще ниже, едва не касаясь алчуще приоткрытой пастью рта Тани, за преградой зубов которого вот-вот был готов родиться крик, но из-за выбитой челюсти эденийка не в силах была говорить, не то, что кричать. Из глаз брызнули слезы, которые щекотно стекли к вискам, размазывая сурьму, затерялось в смоляных волосах. Милина, пытливо щурясь, вглядывалась в хрустально блестящие глаза эденийки, и в ее глазах мелькало что-то новое, не знакомое доселе; так раньше она никогда не смотрела на Таню, но и Рейко удостаивался совсем других взглядов: более жадных, голодных, Милина выставлялась на него, как на кусок сырого мяса или кокосового лукума, а эденийку рассматривала с каким-то веселым любопытством. Когда сквозь частокол таркатанских клыков по-змеиному выскользнул язык, Таня изогнуло спину в бесплотной попытке отодвинуться. Полукровка, коротко рыкнув, ухватила девушку за ухо и влажно прошлась языком по ее скуле. Прикосновение вышло ни нежным, ни развратным, скорее, так зверь пробует свою добычу на вкус, однако его оказалось достаточно, чтобы в животе Тани что-то оборвалось и задрожало, будто лист на ветру. Она лежала под Милиной, не шевелясь, несмело дыша, не веря до конца, что Милина все-таки пожелала ее; или это просто игра? Решила позабавиться, как кошка с полузадушенной мышью? Таня через силу усмехнулась, пока полукровка по-животному обнюхивала ее шею, напряглась, готовая к боли, но вдруг все закончилось. Дочь Шао Кана резко отстранились, поднялась на ноги, по-прежнему нависая на эденийкой; уперев кулаки в бедра, она прищелкнула языком. — Знаешь, вы с Рейко иногда меня ужасно раздражаете, настолько, что мне хочется вас убить. И я так и сделаю, если вы и дальше продолжите выводить меня из себя. Милина манерно повела бедрами, отставив ногу, высокомерно взглянула на распластанную на полу Таню, у которой саднило горло от сдерживаемого смеха. В ситуации не было ничего веселого, но эденийку тянуло расхохотаться; если бы не сломанная челюсть, она бы не сдержалась. — Тебе везет, что живая ты забавляешь меня больше, чем твой труп. Только не возомни о себе слишком много — это ничего не значит! — дочь Шао Кана переступила через Таню, осмелившуюся приподняться на локтях. — Вечером я хочу видеть тебя в своих покоях. Приведи себя в порядок к этому времени. Надеюсь, ты в состоянии самостоятельно доползти до лекаря. Не надейся, что я потащу тебя к целителям. Ты сама во всем виновата! Девушка часто закивала в ответ; невидимый след на щеке, оставленный языком Милины, зудел, и Таня потерла его пальцами; сидя на полу, обуреваемая тошнотой и головокружением, она мутными глазами смотрела вслед дочери Шао Кана. Если бы не раскрошенная кость, эденийка бы усмехнулась своему мрачному торжеству. Рейко не заметит, как лишится благосклонности Милины, а потом Таня сделает все возможное, чтобы и император разочаровался в генерале. Но все это позже; сейчас главное — добраться до лекаря. К вечеру она должна быть красивой, чтобы Милина не устояла перед ней, как изнывающий от голода — перед медовыми сотами.