Охота на бабочек

Поначалу Фадрия боялась его; как было не бояться? Один из воинов императора казался таким же, как Шао Кан, жестоким и суровым; он разрывал противников на части легко, словно они были соломенными чучелами, поднимался в воздух, будто не был человеком, и из глаз его лился зеленый магический свет. Ермак был отмечен колдовством Шанг Цунга, как и леди Милина, которая в кровожадности и честолюбии не уступала своему отцу; когда девушка в приливе дурного настроения убивала слуг, император отнесся к этому несерьезно, точно к детской шалости, будто бы погибшие люди были не более, чем сломанными игрушками или сорванными цветами, а из-за генерала Рейко, первого среди военачальников Шао Кана, некоторые наложницы рыдали по ночам. Он был не настолько охоч до чужой крови, как его возлюбленная леди Милина, но не стеснялся пользоваться беспомощностью рабынь; некоторые девушки были рады его вниманию, воображали, что ради них Рейко оставит дочь Шао Кана и заберет их себе, однако находились и те, кто не мог смириться: болезненно спесивая Минленур не смогла принять новую жизнь в качестве рабыни гарема и ранним утром, когда гарем еще спал, бросилась из окна прямо на мраморную террасу; Шахида, очень красивая, но очень нервная и склонная к перепадам настроения, затянула на шее петлю после того, как генерал Рейко позабыл о ней, увлекшись Аджме, которая возгордилась настолько, что возомнила себя равной леди Милине. Аджме и раньше держалась слишком заносчиво, но после того, как генерал отметил ее своей милостью, ходила по гарему, будто любимая жена императора, дерзила даже Улькеру и проводила все дни в лени и неге. Ни распорядители гарема, ни первый евнух Аджме были не указ, она верила, что Рейко заступился за нее, что бы ни случилось, и даже не поверила, когда взбешенной Улькер пригрозил высечь ее за непослушание, рассмеялась евнуху в лицо. Даже когда с нее стащили платье, оставив в одной рубашке, а рослая таркатанка зажала ее голову подмышкой, подставив спину палачу, Аджме ждала, что генерал придет и защитит ее. — Он любит меня! — визжала девушка сквозь слезы; били не плетью, а тонкими розгами, с каждым новым рубцом, пересекающим спину, рабыня кричала все громче. — Вы пожалеете! Вы все пожалеете! Он не простит вам, что вы так обошлись со мной! За угрозы и плач Улькер добавил еще десять ударов; когда все было кончено, Аджме едва могла стоять от боли. Таркатанка презрительно спихнула ее на пол, и девушка, скорчившись, тихо, жалобно захныкала; на спине не осталось и кусочка целой кожи, иссеченная рубашка, промокшая от крови, липла к спине; когда евнухи попытались поднять Аджме, чтобы отвести ее к лекарю, наложница вдруг зашлась истошным воплем, словно ее повели на казнь. Фадрии, которую вместе с другими наложницами заставили смотреть на наказание Аджме, было жаль несчастную; сплетница Нурханива, заметив сочувствие девушки, сердито дернула ее за руку: — Даже не думай! — прошипела она, округлив глаза, черные и блестящие, как агат. — Она сама виновата! Это надо же, какая наглость! И как еще Улькер ее не удушил. Клянусь памятью нашей королевы, я сама удавлю Аджме, если она и дальше будет задирать нос. — Оставь, — отмахнулась Гаухарташ, лучась неприкрытым злорадством, — этого и не понадобится. Думаешь, генералу она будет интересна с исхлестанной спиной? И дня не пройдет, как он захочет утешиться с другой. — Молюсь всем богам, чтобы он перестал искать утешения в гареме, — пробормотала Нурханива, успокаивающе поглаживая пальцы Фадрии; евнухи тащили скулящую Аджме прочь из комнаты — наложница не могла идти, ноги подгибались, как у раненной лошади, она скорбно завывала, словно плакальщица на похоронах, и Фадрия едва сдерживалась, чтобы не броситься к ней и не попытаться хоть как-то утешить, ободрить. Она не оправдывала Аджме, но могла понять: к жизни в гареме тяжело привыкнуть, а генерал Рейко был видным мужчиной, и Аджме могла убедить себя, что он влюблен в нее. До того, как Аджме привезли во дворец как дар императору, у нее была привольная безбедная жизнь дочери богатого купца; она была госпожой, а стала собственностью Шао Кана. Верно, она надеялась, что генерал освободит ее, но даже думать о таком было безрассудством: Аджме принадлежала императору, а генерал Рейко открыто ухаживал за леди Милиной; пытаться встать между ними — самоубийство. Фадрия искренне считала, что лучше страдать от холодности генерала, чем пасть жертвой ревности дочери Шао Кана. Но Аджме была слишком заносчива, слишком влюблена, слишком уверена в себе, чтобы свыкнуться с мыслью, что Рейко она не нужна. Когда девушка немного оправилась от наказания, она вернулась в гарем, по-прежнему преисполненная самомнения, и открыто похвалялась, что как только Рейко узнает, что она поправилась, непременно пошлет за ней и ради нее забудет о леди Милине. Фадрия наполнялась ужасом, как чаша — дождевой водой, слушая хвастливые речи наложницы, ошарашенная, не могла и слова вымолвить, а вот Нурханива сдерживаться не стала: уперев руки в пышные бедра, она свысока взглянула на Аджме, которая, делов-то, расчесывала волосы серебряным гребне, пока остальные девушки наводили порядок в комнате. — Твой длинный язык и глупая голова уже довели тебя до порки. Продолжишь болтать — и одним прекрасным утром не проснешься, если, конечно, Милина не доберется до тебя раньше. — Она не посмеет меня тронуть, — напыщенно заявила Аджме, — поднять руку на меня — значит проявить неуважение к Шао Кану. Не его дочери судить его гарем. — Не его гарему путаться с его генералами! — шикнул на девушку Улькер, бешено вращая глазами; первый евнух следил за уборкой, помахивая семихвостой плетью с золоченой рукоятью. Он сам никогда не бил девушек, только замахивался, но сейчас он был в такой ярости, что у него на виске вздулась жила, а руки тряслись, будто он сдерживался, чтобы не нахлестать Аджме по щекам. Наложница словно не помнила, за что ее тогда высекли, а о том, что генерал уже неделю не посылал за ней, девушка, кажется, забывала. Она верила, что скоро Рейко вспомнит о ней, кичливо заявляла, что как только генерал позовет Аджме, она расскажет, как обращались с ней в гареме, и тогда уже Улькеру не поздоровится. Но шли дни, расцвели глориозы — любимые цветы королевы Синдел, — а генерал больше не справлялся об Аджме. Фадрия считала, что это к лучшему, но Аджме все глубже и глубже впадала в тоску, была подавлена настолько, что потеряла аппетит, а ночами рыдала в подушку. Остальные наложницы ликовали — Аджме растеряла друзей и настроила девушек против себя; никто не пытался ее поддержать, Фадрию, которая как-то хотела убедить похудевшую, подурневшую от переживаний Аджме, не пустила Нурханива; будучи старше девушки, она считала себя обязанной оберегать Фадрию и полагала, что Аджме может дурно на нее повлиять. — Не тебе с ней водиться, — отрезала она, сдвинув широкие темные брови, и захрустела печеньем шакер, — она нас за людей не считала, принцессой себя вообразила, а нам носись с ней. Вот уж вздор! Если землю поливать желчью, разве взойдет пшеница? Если травить землю ядом, разве даст она урожай? Нет! Что уж теперь рыдать над невспаханным полем? — Говоришь как крестьянка, — фыркнула Гаухарташ, на что Нурханива задорно засмеялась, колыхнув объемной грудью. — Я и есть крестьянка. Не всем повезло родиться у знатных. Только много ли толку от этой знатности? Здесь-то мы все равны, — сказала она, намеренно повысив голос, чтобы сидящая в стороне Аджме ее услышала; наложница искоса взглянула на Нурханиву, безмятежно лакомившуюся бисквитом с корицей, и Фадрию поразила ненависть, пылающая в ее глазах; будто это Нурханива была виновна во всех бедах Аджме, в том числе и в холодности Рейко. Генерал уже не в первый раз равнодушно оставлял одну рабыню ради другой, но все они не стоили его привязанности к леди Милине; веди Аджме себя тише, скромнее, возможно, ей бы и удалось дольше удерживать генерала, но Рейко все равно бы оставил девушку. Не может быть, чтобы Аджме этого не понимала; или считала себя такой особенной? Фадрия вздохнула, качнув головой; она принимала справедливость слов Нурханивы, но не могла справиться с состраданием, от которого у нее ныло в груди, стоило ей посмотреть на покинутую всеми Аджме, с которой никто не хотел садиться за один стол. Спина рабыни зажила, но остались шрамы, тонкой белой паутиной затянувшей ее спину от плеч до поясницы. Если раньше Аджме делала вид, что ее не волнуют шрамы, то со временем ее охватило уныние, подпитанное уверенностью в том, что Рейко противно видеть наложницу со следами розог на спине; красота и спесь облетали с Аджме, словно шелуха, из еще недавней фаворитки генерала она превратилась в прислужницу, и остальные рабыни откровенно брезговали ею, считали дурным знаком, если она касалась их вещей или встречалась с ними взглядом. Это было глупо и жестоко, но переубеждать их было бессмысленно; все, что могла сделать Фадрия, так это тепло относиться к Аджме, которая тянулась к ней, как бродячая собака к прикормившей ее руке. В подруги она не набивалась, но старалась держаться ближе к Фадрии, вместе с ней выходила работать в сад, но все так же неприязненно поглядывала на Нурханиву и Гаухарташ, не особо обрадовавшихся тому, что Фадрия сблизилась с Аджме. — Напрасно ты с ней водишься, — угрюмо изрекла Нурханива, подсев к Фадрии в банях; Аджме, по-крысиному зыркнув на нее, поспешила уйти за водой. От влаги и жара волосы наложницы завивались, брови Нурханивы топорщились, и темный пушок, мягкий, как наливной персик, ярче выделялся у нее на щеках. — Как бы она тебя не сглазила или порчу не навела. Глаз у нее дурной, я это сразу заприметила. — И украшения свои проверь — вдруг она что-то да прихватила, — посоветовала Гаухарташ, смывая пену с плеч и груди; на шее у нее горела закатно-алым цепочка из красного золота, медальон в виде полумесяца казался раскаленным. — Не верь, что она изменилась, как была гнилой, так и осталась. — Я и не верю, — пожала плечами Фадрия; ей было тепло и хорошо лежать на нагретой мраморной скамье и совсем не хотелось спорить. — Но она же не чумная, чтобы ее чураться. — Высокомерие иной раз хуже чумы, — наставительно заявила Нурханива, но басовито взвизгнула, когда подкравшаяся сзади Аджме окатила ее водой из ковша; Фадрия вскрикнула, засмеявшись, когда на нее попали ледяные брызги. Босые ноги Аджме шлепали по полу, когда она убегала от взбеленившейся Нурханивы, некоторые из наложниц открыто потешались над девушками и вовсе зашлись хохотом, когда дородная Нурханива столкнула Аджме в бассейн. Рабыня верещала, булькая и отплевываясь, колотила руками по воде, словно голубь — крыльями, а когда Гаухарташ потянулась, чтобы ухватить ее за косу и притянуть к бортику бассейна, Аджме дернула ее за руку, окуная в воду. Плеснуло так громко, словно в бассейн упало пушечное ядро; со смехом и визгом наложницы попрыгали в воду к возмущению темнокожих банщиц. Фадрия, приподнявшись на локте, с улыбкой смотрела, как подруги плещутся; влажные волосы облепили ее плечи, словно водоросли — бледные прибрежные камни. — Иди к нам! — азартно позвала девушку Гаухарташ, но Фадрия была слишком сонной и разнеженной от тепла для таких игр; веки были тяжелыми, словно на ресницах у нее повисли капли золота, девушка была готова задремать прямо в купальнях, но ее растолкала маленькая банщица. Белки глаз ярко выделялись на орехово-смуглом лице, волосы у нее ото лба до макушки были выбриты, а оставшиеся — заплетены во множество тонких косичек, скрученных в узел на затылке. Банщица принесла Фадрии полотенце и улыбнулась, ослепительно белея зубами; передние слегка выступали как у кролика. — Не засыпайте, госпожа. Спать нужно в кровати, — девочка склонила голову на бок, положив сложенные ладони под щеку, и зажмурилась, — а здесь — купаться. Идемте, я помогу вам одеться. Некоторые девушки в гареме были из семей простолюдинов, дочери пастухов, кузнецов и крестьян, которых отдали императорским сборщикам в уплату дани; семья Фадрии была в состоянии заплатить, но сборщик потребовал девушку как залог их верности, и отчим Фадрии не смог отказаться — ведь иначе грозили перебить всех их крестьян. Девушка смиренно приняла свою участь, хотя и не смогла сдержать слез, прощаясь с родными: мачеха рыдала так, словно ее уводили на убой, словно жертвенного барашка, отчим стоял с застывшим лицом, по-волчьи глядя на гнусно усмехающегося сборщика, многорукого и синекожего. Между Фадрией и ее сестрой он выбрал старшую из девушек, наследницу, последнюю из своего рода — младшая сестра Раджия была не родной ей по крови, и Фадрию сочли более ценной наложницей. Ее отъезд не значил, что земли переходили во владение родственников, она все так же оставалась хозяйкой, разве о свадьбе с сыном давнего друга отчима не могло быть и речи. Девушка этому не слишком огорчилась: юноша не вызывал у нее отвращения, но и становиться его женой не хотелось; а во дворце она могла построить свою жизнь самостоятельно, вдали от чрезмерной опеки отчима, постоянного беспокойства мачехи и зависти сводной сестры. Жизнь при дворе Шао Кана была сродни пляскам босиком на битом стекле и сильно отличалась от размеренной тихой жизни в родном доме, но и во дворце было немало хорошего: Фадрия нашла подруг, находила удовольствие в работе по саду и смогла, наконец, заниматься танцами; дома это не возбранялось, однако мачеха считала подобное увлечение неприличным для девушки из респектабельной семьи. В конце концов, Фадрия же не танцовщица из таверны! Раджия усиленно поддакивала матери, скорее, из желания польстить, нежели из солидарности, но Фадрия в этом вопросе проявила несвойственное ей упорство. Она любила танцевать и не видела причины отказываться от танцев; даже взыскательный, пресыщенный Улькер считал ее весьма способной и обещал, что когда-нибудь она станцует перед самим императором, если продолжит прилежно заниматься. Интересно, что бы сказала об этом добрая мачеха? Восхитилась такой чести или, напротив, сочла бы, что ее падчерица позорит себя, танцуя на глазах у посторонних мужчин? Фадрия сладко улыбнулась, кутаясь в нагретое полотенце, пока маленькая банщица расчесывала ее волосы; девушка была блондинкой, а в Эдении светлые волосы уже считались признаком красоты, но Улькер при первой же встрече объявил девушке, что она недостаточно яркая, ей не доставало задора и огня, а ее любовь к светлым и пастельным оттенкам в одежде не подчеркивали ее привлекательность, а, наоборот, делали ее, светлоглазую и белокожую, еще более бледной. Но и сочные, насыщенные цвета не шли девушке: она, словно хамелеон, сливалась с нарядом, краснела, одетая в алое, или кожа приобретала землистый оттенок, если она надевала зеленое. Ей нравилось носить бледно-голубое, нежно-сиреневое или светло-розовое, но первый евнух только морщился, недовольно причмокивая, но не возражал — под его опекой находились и другие девушки, требующие присмотра, а Фадрия старалась вести себя незаметно; если она будет послушной, то сможет избежать неприятностей. Пока боги берегли девушку: генерал Рейко обделял ее своим вниманием, у нее не было врагов среди девушек, а Шао Кан, кажется, даже не знал, что она вообще существует, и Фадрия не возражала против такого расклада; может быть, когда-нибудь ее отпустят домой? Зачем ей зазря занимать место в гареме, если Фадрия, будучи наложницей Шао Кана, так ни разу его и не видела? Тогда она снова увидит мачеху, отчима и сестру; девушка не питала надежд, что жених, с которым не было даже помолвки, дождется ее возвращения, но ничуть не расстраивалась по этому поводу. Фадрия с радостью бы написала родным, но девушкам не дозволялось отправлять письма, ведь отныне они были близки к императору, и их письма могли перехватить. Фадрия очень скучала по семье, но не решалась строптивиться или пытаться отправить письма тайно; родные ее поймут, а во дворце императора первостепенно выжить. Банщица помогла Фадрии надеть платье из плотного яблочно-зеленого бархата с высоким воротом и длинными рукавами; девушка покрыла не успевшие просохнуть волосы платком и накинул на плечи вышитую шаль: несмотря на теплый климат Эдении, во дворце гуляли сквозняки, и легко можно было подхватить простуду. Фадрия могла бы дождаться Нурханиву и Гаухарташ, но решила вернуться в комнаты одна и лечь спать пораньше; идти от купальни до спален было меньше пятидесяти шагов, но даже столь короткое время в одиночестве было редкостью в шумном, суетливом гареме со всеми его ссорами, сплетнями и интригами. Фадрия любила подруг, но иногда так уставала от них, поэтому была рада небольшой передышке и нескольким минутам в тишине. Эхо девичьи шагов разносилось далеко по коридору, освещаемому неровным светом бронзовых светильников; мрак жался по углам, тени копились под сводчатым потолком, забивались в узоры на каменных плитах, и собственная тень казалась Фадрии неестественно длинной, словно от вековой сосны. Девушка запахнула шаль, с тревогой поводя плечами: коридор, по которому она ходила уже десятки раз, запомнила каждую трещину в мраморной плите и знала, сколько лепестков у малахитовых цветов, украшающих стены, внезапно показался чужим и жутким, будто катакомбы, в которых проводил свои ритуалы Шанг Цунг. Фадрии не доводилось бывать в подземельях колдуна, но она полагала, что его казематы именно так и выглядят. Девушка чуть сбавила шаг, желание вернуться в купальни и дождаться кого-нибудь из подруг она решительно подавила. Чего ей бояться на женской половине? Сюда разрешалось заходить только немногочисленным доверенным слугам императора, евнухам и стражницам-таркатанкам, никто из них не причинит ей вреда; но что, если ей повстречается Милина? Или генерал Рейко? Фадрия тряхнула волосами, в раздражении сведя брови. Ну, какая же нелепица! Не будут же они гоняться за ней по всему гарему! Да и зачем? Фадрию даже не представили генералу или дочери императора, так что они едва ли удостоят ее взглядом; девушка выдохнула, пытаясь унять расшатавшиеся нервы, закуталась в шаль, внезапно озябнув. Напрасно, наверное, она поспешила; сейчас могла бы сидеть в тепле купален, поболтать с банщицами и выпить мятный чай; спать уже расхотелось, Фадрии теперь наоборот казалось, что она еще долго не уснет. Девушка охотно бы отведала дынных шариков и гранатового лукума, но Улькер пристально следил, чтобы наложницы не наедались на ночь, хотя сам не отказывал себе в удовольствии побаловаться сладостями перед сном. Это было нечестно, но ведь евнуху и не нужно было беречь свою красоту для императора, и неважно, что Шао Кану до собственных наложниц нет никакого дела. Фадрия печально вздохнула, в груди заныло от горечи и тоски по дому; неужели она так до старости проживет в гареме, не узнав даже о свадьбе сводной сестры? Раджие собирались искать жениха сразу после замужества Фадрии, но ее отъезд грубо перечеркнул все планы семьи: некому теперь было выделить сестре приданое, а, покуда Фадрия служит при дворе, родные могли только хранить ее собственность, но не распоряжаться ею. Теперь из-за жестокого приказа сборщиков дани Раджия могла остаться старой девой, а Фадрия — закончить свои дни в гареме. Несправедливо, но разве девушка могла что-то с этим сделать? Под гнетом печали Фадрия низко опустила голову, глядя на собственный подол, настолько погрузилась в собственные невеселые мысли, что не заметила перед собой человека. Налетев на него, словно замечтавшаяся птица на дерево, она попятилась, растерянно заморгав, хотела улыбнуться, решив, что столкнулась с кем-то из слуг, но у нее онемели губы, когда девушка увидела перед собой черно-красный кафтан с фигурной золоченой пластиной на груди. Подняв глаза выше, Фадрия встретила пристальный изучающий взгляд; глаза человека отсвечивали неестественно зеленым, выражение лица, наполовину скрытого капюшоном, было бесстрастным, но девушка пугливо отступила еще на шаг. Что он здесь делает? Зачем воину Шао Кана приходить в гарем? Пусть через женскую половину дорога в тронный зал почти в половину короче, и никому и в голову не придет препятствовать бойцу императора, но все равно… зачем он здесь, тем более в такой поздний час? Во рту пересохло, девушка нервно выдохнула, поймав себя на том, что беззастенчиво рассматривала Ермака, и спешно опустила ресницы; поежившись под его испытующим взглядом, Фадрия поклонилась, надеясь, что воин не рассердился на нее за невнимательность. Может, следовало что-то сказать? Извиниться? Но язык девушки будто усох, а в голове было пусто, как в треснувшем кувшине, поэтому она просто стояла, склонив голову, прижимая ладони к животу. Ермак молчал, нельзя было понять, зол он или нет, однако Фадрия кожей, сердцем, всем своим естеством ощущала его пронзительный взгляд, и девушка не смела поднять головы или уйти без его позволения. По сравнению с воином Шао Кана она была во дворце никем; что, если он прикажет наказать ее за дерзость, и Фадрию высекут, как Аджме? Или и того хуже? Горло стиснуло спазмом, так, что девушка была не в силах сделать и вздоха; губы пересохло, заныла напряженная шея, а Ермак все продолжал молчать, и минуты ожидания были настолько тягостные, что наложница уже сама бы согласилась на удары розгой, лишь бы больше не стоять вот так перед бойцом императора. Фадрия робко подняла взгляд; она часто моргала, не смея смотреть на Ермака прямо, однако он разглядывал девушку без малейшего стеснения, и его лицо по-прежнему ничего не выражало. Когда он, наконец, обошел Фадрию, не отрывая глаз от наложницы, она ослабела от смятения настолько, что едва держалась на ногах. Шаги Ермака были тише, чем у кошки, Фадрии даже подумалось, что он растаял в воздухе, словно туман; девушка несмело обернулась, прикрыв лицо концом платка. Она ожидала увидеть спину удаляющегося воина, но вместо этого напоролась, как на шип, на взгляд Ермака, зеленеющий нефритом. Фадрия задохнулась в волнении и бросилась прочь по коридору, придерживая юбки; девушки в гареме редко видели посторонних и почти не сталкивались лицом к лицу с военачальниками и советниками императора. Ермак не искал общества наложниц, в отличие от генерала Рейко, казался нечеловечески отстраненным, и девушку обеспокоило то, как он смотрел на нее; мужчина совсем не так смотрит на женщину, а Ермак словно видел саму ее душу. Это было так странно, так тревожаще, что Фадрию охватила дрожь. Не смея больше оборачиваться, она дошла до покоев и, зайдя в комнату, плотно притворила дверь, прижавшись к ней спиной. Девушка дышала жадно, часто, словно ей было мало воздуха; понадобилось несколько минут, чтобы она смогла успокоиться. Когда Аджме, Нурханива и Гаухарташ вернулись из бани, Фадрия сидела на своей постели и заплетала волосы в косу на ночь; об ее недавних переживаниях свидетельствовала лишь небольшая бледность и легкая дрожь в руках, и девушка надеялась, что подруги не заметят ее нервозности, однако Нурханива, расстилая постель, смерила Фадрию долгим взглядом. — Ты белая, как снятое молоко. Неужто случилось чего, пока нас не было? — Ну, полно тебе, — девушка постаралась рассмеяться как можно беззаботнее, — что могло случиться? — Уж не знаю, — проворчал Нурханива, прищурив один глаз, — только ты явно о чем-то умалчиваешь, вон, как ерзаешь, будто на ежа села. А я ведь говорила тебе, предупреждала, что у Аджме глаз дурной, и она тебя сглазит, да разве же кто-то меня слушал? — Ты меня еще в ведовстве обвини, — огрызнулась Аджме и свободно подсела к Фадрии, не обращая внимания на насупившуюся Нурханиву, — а если тебя что-то тревожит, то расскажи, не держи в себе. — Да уж, ты-то в себе ничего не держишь, даже то, что следовало, — желчно заметила Гаухарташ, усаживаясь в ногах Фадрии и обнимая ее колени, — Высшие боги, да ты вся дрожишь! Ты не простудилась? — Все… все хорошо, — пробормотала девушка, стараясь не встречаться ни с кем из подруг глазами; наверное, она пугает сама себя, Ермак, наверное, уже забыл о ней, а Фадрия все никак не могла унять буйство собственных мыслей. И зачем попусту волновать Нурханиву и Аджме? Они ведь примутся фантазировать, решат, что Ермак влюбился в нее после первой же короткой встречи; это было настолько нелепо, что Фадрия рассмеялась. Завтра все ее тревоги поблекнут и посыпятся, словно песок, и все будет как раньше, но только сердце, непослушное, продолжало биться в груди бабочкой, запертой в банке, и легкая грусть от того, что Ермак увидел ее идущей из купальни, без украшений, с мокрыми волосами и в простом платье, занозой сидела в сознании. Хуже было бы, если он встретил ее после работы в саду; да только едва ли они еще увидятся. Это должно было успокоить, но Фадрия ощутила нечто, смутно похожее на разочарование, и поспешила отогнать от себя это чувство. Нет, ей не о чем грустить и жалеть, она вполне довольна своим положением; следует радоваться, что Ермак не рассердился на нее за проявленную грубость, и если Высшие боги решат, что они больше не встретятся, то пусть будет так.