Охота на бабочек

— Которая? — спросила Таня, стараясь, чтобы ее голос звучал равнодушно, однако любопытство щекотало ее губы и приподнимало уголки рта в ехидной усмешке; они с Милиной прогуливались по террасе — Рейко отсутствовал по поручению Императора, и эденийка пользовалась подвернувшейся возможностью стать ближе к дочери Шао Кана. Без генерала Милина скучала и не возражала против компании Тани, даже уже не рычала на нее так часто и не пыталась пустить ей кровь. Подругами девушек еще нельзя было назвать, однако эденийка очень старалась, чтобы ее компания была приятна Милине. Таня предполагала, что их отношения не ограничатся одними только прогулками, беседами и совместными тренировками, но не возражала, если вдруг полукровка захочет стать с ней ближе. Отказать Таня не могла, а вот извлечь выгоду из своего положения — вполне. Поэтому она не возражала, когда Милина касалась ее, позволяла сжимать свое горло, трогать за грудь и бедра, горячо обнюхивать шею. Дочь Шао Кана явно тянуло к эденийке, ей было любопытно, да еще и отсутствие Рейко и их ссора накануне его отъезда провоцировали Милину; Таня, отдаваясь покорно, как и полагало слуге, рукам полукровки, только улыбалась. Генерал сам, пусть и невольно, подвел ее ближе к любимой дочери Императора. Несмотря на всю привязанность Милины к эденийке, Таня понимала, что полукровка никогда не откажется от Рейко; она его любила, настолько, насколько вообще было способно любить создание Куан Чи. Эденийка была для нее только развлечением, забавой, что совершенно не устраивало Таню; к таким быстро остывают, сначала развлекаются вовсю, а затем выбрасывают, когда надоест. Девушка не хотела, чтобы все ее усилия пропали втуне, потому старалась быть действительно незаменимой для Милины: она собирала по дворцу сплетни, подкупала слуг и рабов, выходила в город в поисках интересных слухов. Полукровка обожала сплетни, как любая другая девушка, но больше всего ее интересовали заговорщики, недовольные правлением Шао Кана, возможные сеятели смуты; Тане, как дочери бывшего посла Эдении, служившего еще при покойном короле, было легко втереться в доверие к горожанам — играть пленницу, жертву произвола Императора и его приближенных было несложно, Таня наслаждалась, изображая кающуюся грешницу, вынужденную пойти на предательство под давлением Шао Кана. Она была более, чем убедительна, снискала если не доверие, то жалость многих, и ее должны были вот-вот ввести в гнездо изменников, готовивших свержение Шао Кана. Среди них не было никого особенно влиятельного: купцы, мелкие чиновники, несколько человек из городской стражи; мелкие мыши, скребущиеся под половицами, не более, однако они могли создать немало досадных проблем, и разобраться с ними следовало до того, как они начнут сеять беспорядки. Таня знала, что их всех казнят, публично, вместе с семьями; Шао Кан не знал жалости к предателям. Не жаль их было и Милине; глупые грызуны собирались укусить льва за хвост, неужели они думали, что это останется безнаказанным? Эденийка почти не сомневалась, что руководить облавой и казнью будет Милина; все пройдет быстро, жестоко и очень кроваво. Жаль, что Тане не удастся насладиться этим зрелищем, но лучше будет, если ее и дальше будут считать несчастной жертвой и пленницей Шао Кана. Как удивительно: вода иной раз способна расколоть камень, а женские слезы — людские сердца; однако соблазнять Тане нравилось больше, чем театрально рыдать. Не отрывая взгляда от прогуливающихся по саду наложниц Императора, девушка, будто невзначай, коснулась пальцев Милины, по-мужски цепких и жестких, и туманно улыбнулась, когда полукровка ухватилась за ее ладонь. Ее рука была горячей и грубой, Тане было немного больно от ее хватки, стиснувшей кисть до синяков, занывших костей, но эденийка даже не поморщилась. Ее собственные пальцы, ласковые и нежные, как цветочные побеги, обхватили ладонь Милины, погладили тыльную сторону руки, точно успокаивая, заверяя, что эденийка не вырвется и не сбежит, однако полукровка продолжала держать ее крепко, и Тане оставалось только смириться. Стараясь отвлечься от боли в стиснутой руке, девушка вновь пробежалась глазами по лицам наложниц, отмечая про себя, что среди них немало красавиц. Так сходу и не догадаешься, какая из них избранница Ермака. — Даже представить не могу, какие женщины ему нравятся, — призналась Таня. Милина презрительно фыркнула, оттягивая пальцем край маски. — Слабые и беспомощные, — рявкнула она, дернув подбородком; таркатанские клыки клацнули подобно зубьям капкана. — Он, должно быть, совсем головой помутился, раз вздумал волочиться за рабынями Шао Кана. Эденийка задумчиво хмыкнула, поджимая губы; тянуло напомнить полукровке о похождениях Рейко, о которых вовсю судачили во дворце. Даже страх перед Милиной, свирепой дочерью Императора, не смог заткнуть рты сплетникам, многие до сих пор припоминали увлечение генерала то одной, то другой наложницей; Шао Кан уделял внимание своему гарему не больше, чем сорной траве, держал девушек только потому, что его обязывал статус; если бы всех его наложниц свалил мор, Императора бы это не тронуло. Рабыни наверняка скучали, неудивительно, что некоторые поддавались ухаживаниям Рейко. Теперь еще и Ермак… Признаться, такого Таня от него не ожидала; воин всегда был сдержанным и рассудительным, он никогда не был подвластен буйству страстей и раньше не интересовался женщинами. Что же изменилось? Почему вдруг Ермак увлекся девушкой, да еще и из гарема Императора? — Ну, которая из них? — нетерпеливо переспросила Таня, дергая Милину за руку; она пыталась выбрать из наложниц именно ту, которая могла бы приглянуться Ермаку. Брюнетка в красном? Рыжая в зеленом? Или смуглая девица в желтом? Эденийке они все казались одинаковыми, как конфеты в одной вазе, что же в них могло подкупить Ермака? Изящность черт? Фигура? Или его влекли таланты девушек? В гареме были и звонкоголосые, словно жаворонки, певицы, и танцовщицы, и другие умелицы: кто шил, кто вышивал, иные плели кружева. Девушка пренебрежительно поморщилась; едва ли Ермака можно завлечь тряпками и вышивкой, будь узор выполнен даже золотыми нитями по шелку. Тогда что же? Таня с тихим раздражением покосилась на Милину, которая ехидно скалилась, не спеша с ответом. Эденийка наморщила лоб под густой смоляной челкой и смерила внимательным взглядом компанию наложниц, одетых просто, без украшений, с вплетенными в волосы лентами; в гареме была четкая иерархия, во главе девушек стояли любимые женщины Императора, матери его детей, далее шли другие, которым удалось привлечь его внимание, но бездетные, следующую ступень занимали их прислужницы, лица, близкие к семье господина, а затем — все остальные, однако с правлением Шао Кана, равнодушного к прелестям наложниц, все изменилось. Теперь все девушки были равны, но те, чьи семьи могли похвастаться богатством, знатностью и благополучием, стояли выше крестьянок, а тех, кто провинился или вызвал недовольство, определяли в служанки. Может, девушка прислуживала и невольно попалась на глаза Ермаку? Таня строптиво надула губы: это казалось ей чем-то посредственным и скучным, а она рассчитывала на интересную историю. — Долго будешь меня мучить? — спросила она, не поворачиваясь к Милине; полукровка с хриплым смешком притянула ее к себе и обхватила рукой талию эденийки. — Сколько захочу! — дерзко выпалила Милина и захохотала, запрокинув голову; некоторые из бродящих по саду наложниц обернулись на шум, заметив дочь Шао Кана, они остановились и склонились в учтивых, даже подобострастных поклонах, но полукровка едва заметила девушек. Ее глаза, цвета меда с золотистыми искорками, похожими на капли янтаря, впились в лицо Тани, ноздри раздувались от тяжелого, шумного дыхания, она двигала тяжелой нижней челюстью, и ее клыки скрипели и скрежетали, а грудь вздымалась, натягивая линию корсажа. Милина напирала на Таню всем телом, горячо вжималась в нее, собственнически обнимая, и, будь перед девушкой кто-то другой, а не дочь Шао Кана, она бы обняла ее в ответ. Милина была непредсказуема: на ласку она могла ответить урчанием, будто разнежившаяся львица, а могла и сломать протянутую к ней руку. Таня не хотела рисковать; не здесь, не на глазах у рабынь. Ярость полукровки, направленная на нее, служила бы доказательством того, что и сама эденийка была не выше бесправных наложниц. — Так ты нарочно сказала мне об этом? Чтобы я изводилась от любопытства? — протянула Таня с обидой, которую на самом деле не чувствовала. — Это нечестно. — Знаю, — смешливо фыркнула Милина, — иначе бы это было слишком просто. А еще мне было интересно, кого из этих пустоголовых кукол ты сочтешь подходящей для Ермака. — Что тут выбирать? Они же все одинаковые, — пожала плечами эденийка, на что дочь Шао Кана глумливо захихикала, очень довольная ее словами. Раньше наложницы и вовсе не волновали Милину, но после всех этих сплетен, ревности полукровки и нескончаемых ссор с Рейко, она возненавидела всех девушек гарема, от служанок, занятых черной работой, до изнеженных красавиц, одетых в кружева и вышитую кисею. Это было неразумно: чем больше Милина ярилась, тем больше брал воли Рейко, до отвратительного уверенный в себе. Таня не сомневалась, что генералу одинаково приятна как влюбленность рабынь, так и собственническая привязанность Милины. Иногда эденийка жалела, что Шао Кан настолько безразличен к гарему и так уверен в своем генерале; гнев Императора мог немного приструнить и Рейко, и строптивую Милину, но Шао Кан был слишком расположен к ним, чтобы выговаривать за смерть каких-то там рабынь. А вот к Ермаку Император относился не столь благодушно, его могло и разозлить, что один из его воинов стал волочиться за его же собственной наложницей. — Она должна быть очень красивой, чтобы стоить всех связанных с ней неприятностей, — заметила Таня, пристально следя за белокожей черноволосой девушкой в синем платье, вышитом серебряными звездами и полумесяцами. У нее были высокие скулы, полные губы, но глубоко посаженные глаза под густыми бровями. Милина глухо заворчала, нахмурившись. — Только круглый дурень будет капать слюнями на смазливое личико, — рявкнула она, и эденийка в то же мгновение пожалела о сказанном. Полукровка хоть и не стеснялась своей внешности, все же болезненно реагировала на упоминание о красоте; при всей своей импульсивности, Милина была отнюдь не глупа и понимала, что не всякий мужчина захочет видеть рядом с собой женщину с таркатанским оскалом. Страх, что Рейко рано или поздно решит оставить ее ради другой, сидел под кожей Милины, точил сердце, как червь — яблоко, но Таня полагала, что все ее тревоги напрасны. Рейко ни за что не оставит дочь Шао Кана; пока ему это выгодно. — Я мало знакома с Ермаком. Может, он и есть круглый дурень? — весело поинтересовалась Таня, стараясь разрядить обстановку. Милина качнула головой, от чего темные волосы упали ей на лицо. — Нет, он не дурень. И очень опасен. Поэтому я не понимаю, зачем ему рабыня. Он мог заключить союз с кем-то действительно важным и значительным. Со Скарлет, например. Эта дрянь одно время зарилась на моего Рейко, но ей хватило ума отступить. Ермак для нее не такой уж и плохой вариант, как и она для него. А что в итоге? Воин Императора зажимается по углам с девкой из гарема! Ха! Кулак Милины с размаху опустился на мраморную балюстраду, из горла вырвался низкий, угрожающий рык, и Таня невольно попятилась, но полукровка сгребла ее за запястье и рванула к себе с такой силой, что эденийка, споткнувшись, едва не упала. Милина удержала ее за руку, притянула девушку к груди, одновременно ринувшись к ней навстречу, и от удара о тело полукровки из легких Тани выбило воздух. Невольно она ухватилась за плечи девушки, и Милина коротко рыкнула на ухо эденийке; клыки полукровки чуть прикусили кожу на виске Тани, и вниз по спине девушки прокатилась ледяная волна. Что, если она решит вцепиться зубами ей в щеку? Или решит откусить ухо? Подобное казалось Милине очень смешным, а вот эденийку не прельщало остаться без уха или с истерзанным в клочья лицом, однако, если начать сопротивляться, значит нарваться на гнев дочери Шао Кана. Таня замерла, надеясь, что полукровка успокоится или отвлечется, но Милина провела носом по ее щеке, тихо порыкивая, и опустила голову, зарываясь лицом в шею эденийки. Девушка прерывисто вздохнула, ощутив опасную близость таркатанских клыков к своей яремной вене, и тихо охнула, когда вниз по ее горлу прошелся влажный язык. Заурчав, Милина вновь лизнула шею Тани, на сей раз вверх, от ключиц до нервно приподнятого подбородка; эденийка вздрогнула, когда полукровка царапнула выступающими клыками ее подбородок, и втянула носом воздух, ощутив пальцы Милины на своих щеках. — Смотри на меня, — потребовала дочь Императора, хватая девушку за лицо и с силой вминая пальцы в ее щеки; голос ее звучал низко, в глотке полукровки сипело и хрипело, будто его завалило от лихорадки, а скулы пылали ярче лепестков гибискуса. Таня сглотнула, встречаясь взглядом с Милиной, подавляя желание оттолкнуть ее; одно дело, когда они были только вдвоем, в покоях Милины или в походном шатре, но здесь, на открытой террасе, было слишком много чужих глаз. Разумеется, никто ничего не скажет, однако зачем выставлять все напоказ? Это слишком опрометчиво, но Милина всегда была безрассудной, и сейчас, опустив голову, полукровка чуть сдвинула в сторону тяжелое ожерелье Тани, она щекотала кончиком языка ямку между ключицами эденийки, вырывая из ее груди тяжелые, томные вздохи. Таня запрокинула голову, смыкая веки; Милина могла быть нежной, когда хотела, а сейчас у нее было игривое настроение, и рука полукровки, поддерживающая эденийку под спину, опустилась ниже. Девушка выгнулась, подставляя зад под ее ладонь, охнула, когда та жестко ухватила ее за ягодицу; ущипнула, шлепнула, смяла, оттягивая, одновременно трогая Таню за грудь. Жадно урча, Милина тискала то одну, то другую грудь эденийки, гладила сквозь ткань одеяния, обводила пальцем контуры проступающих сквозь одежду сосков, и Таня, распаляясь, прикусила губу. Она ни на миг не забывала, кто перед ней, помнила, что в саду полно слуг, и наложницы все увидят, стоит им только повернуть голову, однако полукровка явно знала, что делала, и у девушки в горле пересохло от желания и самой коснуться Милины. Запустить пальцы ей между бедер или спустить тонкие лямки с плеч и облизать соски, но дочь Шао Кана не давала эденийке такого позволения; вместо этого Милина, сопя, размазывала языком вязкую слюну по ее шее и катала между пальцами сосок, твердый, будто камешек. Тянущее чувство между ног вынудило Таню сжать бедра, что не укрылось от внимания полукровки; облизав ее ухо с таким усердием, что эденийка заплясала на цыпочках, тонко постанывая, Милина развернула ее спиной к себе и прижалась грудью к ровным лопаткам Тани, потираясь пахом о выставленные девичьи ягодицы. Рука ее оказалась у эденийки между ног, и Таня присела, потираясь промежностью о ладонь полукровки. — Развратная сука, — озорно хихикнула Милина; Таня не ответила. Ломая ногти о балюстраду, выточенную из белого мрамора с синими прожилками, она скользила по руке Милины, едва не насаживаясь на ее пальцы, развратно качала бедрами, мягко толкаясь ягодицами. Хотелось сжать соски, выкрутить, чтобы стало больно, или порочно раздвинуть ягодицы и попросить взять ее, грубо, сразу несколькими пальцами, но не здесь и не сейчас. Все, что в это минуту могла позволить себе Таня, это довольствоваться ладонью Милины и ее жарким шепотом, влажно забивающимся в ухо. — Что ты хочешь больше: узнать, кто из них любовница Ермака, или что бы я тебя отымела, а? — полукровка коротко лизнула ее в щеку. Таня сжала зубы, сопротивляясь накатывающему возбуждению. Оказаться в постели с Милиной было подобно тому, чтобы кормить тигра с ладони, но вряд ли после того, как дочь Императора заявила на эденийку свои права, кто-то отважится скрасить ночь Тани. Однако полезно знать, кто же из наложниц сумела вскружить голову Ермаку, а у Тани было недостаточно влияния, чтобы она могла свободно заходить в гарем. Милина сжала, собирая в горсть, лобок эденийки, и девушка вытянулась струной, едва не забившись в сладких конвульсиях разрядки; дело было не в умениях полукровки, просто Таня так давно не была ни с кем близка, и тело истосковалось, разбуженный плотский голод требовал утоления. Едва ли Милина остановится после такого, скорее всего, девушки продолжат этой же ночью, и Таня надеялась, что чувственный настрой дочери Шао Кана сохранится до вечера. Милина будет ждать от нее много, но эденийка не боялась, скорее, наоборот: она уже ждала наступления сумерек, чтобы прийти в покои полукровки и остаться там до утра. — Ну?! — Милина легонько ударила Таню по щеке, затем еще раз и еще, пока скулы девушки не начали гореть от пощечин, а сама она не стала задыхаться. Полукровка обняла эденийку под грудью, просовывая пальцы ей в промежность, и Таня немного развела колени, уже бесстыдно открываясь Милине, зарывшейся носом в волосы на ее затылке. Стражницы-таркатанки, невозмутимые, словно статуи, застыли вдоль стен безмолвным караулом, солнце сверкало, отражаясь в их браслетах, широких ожерельях с медальонами и пряжках поясов, рабыни продолжали ходить среди подстриженных кустарников и персиковых деревьев, толстый евнух возлежал на бархатных подушках в тени, поедая засахаренные фиги и виноград, пока Таня чуть ли не билась задом о пах Милины, с ненасытной яростью терлась межножьем о ладонь полукровки, влажной и скользкой от соков эденийки. — Хочешь, я возьму тебя пальцами? Или предпочтешь мой язык, ты, похотливая стерва? — язык вывалился из приоткрывшегося рта Милины, пробежался самым острым кончиком по шее и задержался за ухом девушки. Легкие быстрые касания, жар дыхания полукровки, руки, обнимающие ее, и голоса и смех наложниц, тонкие напевы флейты и собственная беспомощность швырнули Таню прямо на широкие перила балюстрады, распластав ее, будто насаженную на иглу бабочку, и эденийка задрожала, сжимая колени. Тяжелое ожерелье из широких золотых пластинок, украшенных резьбой, филигранью и ляпис-лазурью, лязгнуло, ударившись о край мраморных перил, Милина, зарычав, укусила девушку за плечо, вгоняя клыки в оливково-смуглую кожу, но от боли удовольствие стало только острее и затопило Таню до краев. Она прижалась щекой к прохладному мрамору, сцепив зубы в отчаянной попытке удержать остатки самообладания; это Милине позволено любое сумасбродство, к эденийке же не будут столь снисходительны. Поэтому, превозмогая ватную слабость, девушка приподнялась, упираясь локтями в перила балюстрады, откинула с лица спутанные волосы, стараясь не морщиться от боли в прокушенном плече; рука Милины по-прежнему была у нее между ног. Дочь Шао Кана придавила эденийку своим телом к балюстраде, холодный твердый камень с другой стороны вминался Тане в живот, и девушке, зажатой с двух сторон, было трудно дышать. Она чуть сжала бедра, когда Милина решила отнять пальцы, словно не желая отпускать, за что заслужила презрительный смешок полукровки и ощутимый шлепок по бедру. — Хватит. Мне надоело, — капризно заявила Милина, и Таня расслабилась, выпуская ее ладонь. Полукровка обтерла пальцы о подол короткой, сборчатой юбки эденийки, подпоясанной золотисто-синим кушаком, и снова обняла девушку, потеревшись щекой об ее плечо. — Но мне понравилось твое желание угодить, — продолжала дочь Шао Кана, водя ладонью вдоль бока Тани, повторяя изгиб талии и округлость бедра. — Почему Рейко не такой, как ты? Будь он послушнее, мы бы ссорились куда меньше. Таня не ответила, только вздохнула, прикрыв глаза; снова Рейко. Как долго еще его тень будет следовать за ними? Неужели Милина так любит генерала? Эденийке не хотелось в это верить; влюбленные, как правило, слепы и глухи, и для Милины молчание Рейко будет дороже и громче крика Тани, как бы она не старалась для дочери Шао Кана. — Но ведь именно это тебе в нем и нравится, верно? — лукаво осведомилась эденийка, умело пряча за напускной веселостью раздражение и усталость. Она бы хотела прилечь, немного вздремнуть или пойти в купальни, но нельзя, пока Милина ее не отпустит. — Будь генерал хоть немного другим, едва ли он бы привлек твое внимание. — Но разве Рейко не должен быть со мной мягче, раз я его возлюбленная? — выпалила Милина с обидой. — Он никогда не говорил со мной так, как Ермак с той рабыней. Слышала бы ты его! Ермак был таким… таким… размазней! Просто отвратительно! Едва не падал на колени перед девкой, а ведь она простая наложница! А я?! Я тоже хочу, чтобы мой мужчина терял голову потому, что любит меня! Не может быть, чтобы рабыня была лучше меня! — Конечно, нет, — заверила полукровку Таня, — как можно даже подумать о таком? Разве можно сравнивать тебя, любимую дочь Императора, и какую-то девчонку из гарема? Милина, насупившись, недоверчиво сопела, угрюмо зыркала то на эденийку, то на рабынь в саду; некоторые из девушек затеяли игру в жмурки, и теперь гурьбой носились по лужайке, убегая от девушки, чьи глаза были завязаны шелковым шарфом. Ее платье было сшито из чередующихся полос оранжевого и белого шелка, что не очень шло желтоватой коже рабыни и ее рыжим волосам. Передние зубы у девушки слегка выступали, на кончике вздернутого носа сидела родинка; сомнительно, что Ермак мог влюбиться в такую. Но, может, он искал в женщине что-то большее, нежели красоту? Это Рейко привлекала исключительно миловидность девушек, а вот Ермак мог быть куда более разборчивым. — Я не собираюсь наряжаться в платья, глупо хлопать ресницами и хихикать лишь потому, что мужчинам легче обращаться с такими женщинами, — процедила Милина, сжимая кулаки. Она отошла от Тани, буравя немигающим взглядом веселящихся рабынь; девушки резвились, будто ягнята, и не замечали бродящего совсем рядом хищника. — Рейко будет любить меня такой, какая я есть! Я заставлю его меня любить! — В этом нет нужды, он и так тебя любит, — промолвила Таня ласково, но благоразумно отступила на шаг, когда Милина, дико шипя, повернулась к ней. — Да?! Тогда почему он уехал, даже не попрощавшись? Почему до сих пор не просил моей руки у отца? Почему до сих пор сплетничают о нем и этих проклятых рабынях?! — Милина прыгнула, точно пантера, в один миг оказавшись рядом с эденийкой; руки полукровки, еще недавно так бесстыдно ласкавшие девушку, сжали ее шею. — Ты думаешь, я настолько глупа, что ничего не понимаю? Считаешь себя хитрее потому, что в моих жилах кровь таркатан и я не такая красивая как Китана?! — Что ты… Нет… — прохрипела Таня, беспомощно вскинув руки; она могла бы сопротивляться, ей хватило бы сил и умений вырваться, но эденийка стремилась доказать Милине, что она — ее друг, что заслуживает доверия так же, как распутных ласк полукровки. Сипеть и захлебываться в тисках пальцев дочери Императора было еще более унизительно, чем отдаваться на волю ее желаниям, однако приходилось терпеть. В ушах шумело, кровь истерично билась в висках, в груди пекло, ладони Милины все сильнее сдавливали шею, и сознание Тани то гасло, словно задутая сквозняком свеча, роняя девушку в забытье, то выталкивало ее в реальность, где дочь Шао Кана держала эденийку за горло. — Знаю я, чего ты хочешь. И чего хочет Рейко. Я вижу куда больше, чем вы думаете, — Милина говорила тихо и серьезно, только глаза, потемневшие, сравнявшиеся цветом с гречишным медом, выдавали ее настроение. — Но делать вы будете то, что я хочу. Потому что я — Милина, любимица Шао Кана и истинная принцесса Эдении! Я, а не Китана! Никто больше не предаст меня и не бросит! Таня безотчетно кивнула, готовая согласиться с чем угодно; она не сразу поняла, что сидит на полу, упираясь сбитыми коленями в мраморные плиты, и, хрипя, хватает ртом воздух, который спекшиеся легкие первые несколько секунд не хотели принимать. В горле саднило, шея болела, наверняка останутся синяки, но ничего страшного, их можно закрыть платком или украшениями; со следами зубов на плече тоже нужно будет что-нибудь сделать. Таня осторожно утерла катящиеся по щекам слезы, досадливо прищелкнув языком; ей не нужно было смотреть в зеркало, чтобы понять, что ее макияж смазался, но если начать тереть, то можно только сильнее размазать краску и сурьму по всему лицу. Девушка поднялась, медленно, степенно, силясь сохранить остатки достоинства; мрачная Милина стояла, сложив руки на груди. За весь разговор она несколько раз говорила о принцессе Китане; ясно, что она до сих пор переживала ее побег, хотя творение Куан Чи и дочь короля Джеррода никогда не были дружны, все же Милина тянулась к Китане, ждала от нее того, что и от Рейко и Тани: любви, привязанности, ласки и доверия, настоящих, вызванных родством душ и участием, а не жаждой выгоды. Милина хотела, чтобы рядом была сестра, подруга и любимый мужчина, но боги подарили ей Китану, которая видела в ней лишь орудие в руках завоевателя, Рейко, который любил лишь самого себя, и Таню, переменчивую, будто ветер. У создания, рожденного магией и темными ритуалами, попросту не могло быть счастливой судьбы. — Вон она, — внезапно произнесла полукровка, указывая пальцем куда-то вглубь сада. — Девка Ермака. Я лица ее тогда не разглядела, но уверена, что это она. Эденийка повернулась, прижимая ладонь к шее, на которой наливались цветом синяки. Там, куда указывала Милина, среди молодых инжирных деревьев прогуливались три девушки: худощавая брюнетка в синих шелках, служанка, судя по простому красно-белому платью, и блондинка в зеленом, которая прятала лицо за вуалью. Таня криво усмехнулась: с чего бы ей прятать лицо? В эту часть сада не разрешено заходить даже некоторым слугам, чего ей бояться? Мнит себя настолько красивой, поэтому не открывает лицо? Или настолько скромна? Эденийка оценивающим взглядом окинула украшения наложницы: золотые браслеты, по несколько штук на каждом запястье, ожерелье — витую цепочку и крупный, оправленный в золото, хризолит, — золотые нити в волосах, вышивка на платье и платке; девушка была не из бедной семьи, а значит, имела определенную ценность. Несмотря на все драгоценности и богатое платье, рабыня показалась Тане какой-то блеклой и невыразительной; брюнетка выглядела куда увереннее и ярче: высокая и тонкая, с гладкими иссиня-черными волосами, она носила только тонкую серебряную цепочку на шее, а ее платье украшала вышивка темно-лиловой нитью. Девушка была очень хороша со своей молочно-белой кожей, чуть раскосыми глазами, тонким носом и губами цвета розового бутона, и только презрительная гримаса на ее личике немного портила впечатление. Неужели она привлекла Ермака своими прищуренными глазами и поджатыми губками? Или все-таки служанка? Таня покосилась на Милину, чей оскал сделался шире. — Ну, как она тебе? — спросила полукровка, уверенная, что эденийка понимала, о ком она говорит. Таня, смущенно прочистив горло, пожала плечами. — Ничего особенного. — Слышала бы ты, что говорил ей Ермак, что обещал, — с горечью бросила Милина. — Представляешь, он сказал, что освободит ее! Что заберет ее из гарема! Может, и жениться обещал, не знаю. — Мужчина готов сказать многое, лишь бы добиться своего, — язвительно заметила Таня; Рейко, несомненно был весьма красноречив с девушками, однако за его словами была сплошная пустота, ледяное безразличие, а Ермак… такой не станет болтать просто так. Но как ему удастся получить свободу для девушки? Выкупить наложницу точно не получится, просить об этом Шао Кана будет самоубийственной наглостью. Таню не удивило то, с какой тоской Милина говорила о Ермаке и рабыне: в их отношениях, в которых, казалось бы, не было будущего, было то, чего не доставало Милине и Рейко — Ермак заботился о наложнице, принадлежащей другому мужчине, собирался спасти ее, хотя это могло стоить ему жизни, а Рейко? Стал бы генерал так рисковать ради Милины? Таня в этом сильно сомневалась; даже сама она не стала бы подставлять себя под удар ради дочери Шао Кана.