Сладости и гадости

      Ширен вздохнула и снова повернулась на спину. Несмотря на глубокую ночь, сон не шел. Она лежала в огромной постели под тяжелым шерстяным пологом, который, казался ей огромной каменной черной плитой, которая может в любое мгновение рухнуть и похоронить ее под собой. В комнате стояла кромешная тьма: свечу она потушила, и огонь в очаге давно уже догорел, даже углей не осталось. Впрочем, ночь была довольно теплой, да и толстое подбитое мехом одеяло не дало бы ей замерзнуть. Кровать была огромной — в ней могли бы свободно уместиться не меньше трех человек, но зато сильно скрипела, стоило Ширен двинуться, а старая перина была комковатой. Но не кровать была причиной ее бессонницы, и не темнота — здесь она почему-то совсем не пугала Ширен, может быть из-за равномерного шума волн, который глухо доносился через толстые каменные стены и напоминал ей о Драконьем камне? Она продолжала смотреть на полог, но вместо него видела перед собой совсем другое — большой полутемный зал с огромным очагом в одном конце и тяжелыми дубовыми дверями — в другом, и длинный дубовый стол, на одном конце которого сгрудились, занимая до смешного мало места, пятеро: она сама, ее муж Даарио Нахарис, мейстер Форнид, сир Давос и Эдрик.       За ужином Ширен едва замечала, что она ест и пьет, не видела и не замечала никого, ни мужа, ни мейстера: Эдрик, один Эдрик безраздельно владел ее вниманием. Она смотрела на него, улыбалась ему, слушала его рассказы о том, как ему жилось в Лиссе с тремя верными людьми, приставленными к нему сиром Давосом, смеялась над его воспоминаниями о том, как они на Драконьем камне играли в «дев и чудовищ». С каждым мигом в груди у нее рос огромный теплый шар, который постепенно заполнял собой все. Впервые с ночи костра она почувствовала, что у нее снова есть семья: вопреки любви сира Давоса и заботе леди Мории, Ширен всегда ощущала себя всегда немного отдельно от них и никогда не забывала, что они — Сиворты, а она — Баратеон. Это не возвышало ее над ее опекуном, упаси боги, но порой ей так хотелось иметь хоть какую-то кровную родню. Флорентов, из которых была ее мать, Ширен не знала, к тому же, после казни Алестера Флорента, она сомневалась, что они вообще захотят иметь с ней дело. И вот, наконец, спустя столько лет, ее мечты сбылись. Что с того, что Эдрик носит имя Шторм? Он ее кузен, ее единственный живой родственник, они — два осколка некогда большого и могущественного рода, прибившиеся к одному берегу, и теперь они никогда не расстанутся. Эдрик будет жить здесь, в Штормовом пределе как их домашний рыцарь, и она, глядя на него, будет видеть в нем кровь своего отца и деда, и многих поколений Баратеонов до нее, а потом, когда у нее, может быть, родится сын, Эдрик будет учить его обращаться с мечом и копьем…       Даарио Нахарис сидел и задумчиво смотрел в огонь. Время от времени он поднимал стоящий рядом на полу кубок и отпивал глоток-другой уже остывшего вина с пряностями. Стояла глубокая ночь, даже слуги уже улеглись. Только изредка поскрипывали деревянные балки, да шумело море за толстыми стенами — после походных ночей, наполненных звуками леса, эта тишина его тревожила, ему казалось, что в темноте скрывается опасность — и он не склонен был думать, что это пустые страхи. Может статься, лучше всего ему будет провести эту ночь здесь, у остывающего очага, не снимая руки с рукояти кинжала.       Чтобы сбить сонливость, он начал вспоминать прошедший ужин, крутил его и так, и эдак, представляя, будто он смотрит на всех, сидящих за столом, со стороны, обходит их, заглядывает каждому в глаза, нащупывает зазор между тем, что они говорят, и тем, что они на самом деле думают. Из всех пятерых, включая его самого, искренней за столом была только Ширен — но при воспоминании о ее восторженном лице, о том, как она забывала доносить вилку до рта, с раскрытым ртом слушая басни своего двоюродного братца-бастарда, он скривился. Это, конечно, была не ревность — он же не один из этих вестеросских баранов-мужей, чтобы ревновать. Но неприкрытый восторг и обожание, с которым она смотрела на этого хвастуна, Даарио совсем не понравился. Ах, Варис, Варис — усмехнулся он себе под нос, отпивая еще вина, — старая ты лысая шлюха. Не может быть, чтобы он не знал. Значит, это проверка? Решил ему подсунуть заносчивого бастарда покойного короля-узурпатора, и посмотреть, что будет? Ну-ну. Мальчишка этот, конечно, ему не противник. Проще всего было бы раздразнить его, вызвать на поединок и убить, но Даарио было лень возиться, к тому же, потеревшись в Миэрине, он стал кое-что соображать в грязном ремесле правителя, и полагал, что начинать жизнь в Штормовом пределе — кстати, а когда это он успел решить, что остается тут жить? — с убийства кровного родственника своей жены неразумно. К тому же, вряд ли мальчишка тут торчал столько лет, и никто из знаменосцев о нем не знал. Знали, конечно, и прикрывали перед Железным троном — что тоже наводило на мысли о том, в какой гадюшник он угодил, и какая из гадюк первой попробует его ужалить. В любом случае — это он решил твердо — здесь ему делать нечего. В обмен на замок, земли и лордство он обязался хранить здесь королевский мир, и ему вовсе не было нужно, чтобы его наивная юная дурочка-жена попала под влияние своего кузена, который — в этом Даарио не сомневался — возненавидел нового лорда Штормовых земель с первого взгляда. Ну что ж — усмехнулся он себе под нос — поглядим, у кого хер длиннее.       Мысли Даарио вновь вернулись к пиру — мейстер ел много и жадно, иногда поддакивая то Ширен, то Эдрику, сир Давос, наоборот, был умерен в питье и в еде — Даарио не сомневался, что старикан его терпеть не может, но его это не беспокоило, у этой змеи клыки уже выпали, — на Ширен он смотрел как всегда, с любовью, а на Эдрика — одновременно и тепло, и задумчиво. Любопытно, что он теперь думает о своем решении когда-то спасти мальчишке жизнь. А вот Эдрик на Сиворта смотрел свысока и особенно в благодарностях не рассыпался, зато перед Ширен распускал хвост, что твой павлин. Даарио раздраженно фыркнул. Само по себе это ничего не значило — он и сам любил покрасоваться перед бабами — но зато он заметил, как Эдрику нравилось то и дело упоминать отца — «покойного короля», как он его называл — и рассказывать о том, что тот признал его, писал ему в детстве письма и даже подарил боевой молот. Интересно, этот паршивец и правда думает, что на него никто не донесет?       За спиной у Даарио раздались шаги — осторожные, неторопливые. Вот оно — подумал он, потянулся, поставил кубок на пол и медленным движением положил руку на рукоять кинжала. — Вам не спится, милорд? — вслед за хрипловатым голосом Эдрика Шторма в слабом свете от догорающего очага появился и он сам. — Как вижу, и тебе тоже — ответил Даарио, не убирая руки с кинжала — Садись, Эдрик. Будет не так скучно пялиться в огонь.       Эдрик кивнул и сел, а Даарио, прикусив кончик уса, исподволь разглядывал его. Мальчишка был как молодая рысь — весь подобравшийся для прыжка, напряженный, но ему не хватало выдержки и опыта скрывать это, на лице была легкая растерянность от того, что новоявленный лорд Штормовых земель не собирается перед ним расшаркиваться только лишь потому, что когда-то Роберт Баратеон по пьяни впрыснул свое семя в его мать. — Я бы предложил тебе подогретого вина, но слуги уже спят, а я не знаю, где их искать в этой громадине. Если на столе что-то осталось, можешь налить себе сам. — Благодарю, милорд, я обойдусь. — Как хочешь — Даарио гостеприимно повел рукой, поднял с пола кубок и сделал медленный глоток — все это, не спуская с Эдрика глаз. — Итак, расскажи о себе, Эдрик Шторм. Только не ту красивую сказочку, что ты за ужином лил в уши моей жене и старику Сиворту, а правду. Как ты здесь оказался и почему ни одна живая душа в столице об этом не проведала за столько лет. И что ты здесь вообще делаешь.       Эдрик помялся, но затем, видимо, решив, что отпираться смысла нет, заговорил. — Как я уже сказал, я прибыл в Лисс вместе с четырьмя людьми Станниса Баратеона — Геральдом Гоуэром, Левисом-Рыбником… — Это я уже слышал. Как долго ты пробыл в Лиссе? — Три года, милорд. — На что вы там жили? — Сир Давос дал нам с собой в дорогу немного серебра, а потом мои опекуны пошли в наемники к богатому торговцу, и мы жили на их жалование. — Почему вы решили вернуться?       Эдрик молчал. Даарио ждал, посмеиваясь про себя над растерянным видом мальчишки — вся спесь и бахвальство с него слетели, как позолота с фальшивой монеты. Тогда, за ужином, он умолчал об этом, а Ширен и старик ничего не заметили. Наконец, он заговорил. — Мы не хотели возвращаться. Я не хотел, я боялся, что меня убьют за то, кто я есть. Но сиру Герольду и сиру Тристону посулили много золота, если они вернутся и выдадут меня Железному трону. Тристон спьяну проговорился об этом сиру Омеру Блэкберри. Тот был верным человеком и понял, что нужно уходить как можно быстрее. Мы должны были сбежать ночью, но нас поймал сир Герольд. Завязалась драка — в ней погибли все, кроме сира Омера — Левис-Рыбник тоже был на нашей стороне, но его закололи кинжалом в самом начале. Мы забрали все, что могли, и ушли как можно скорее. — И где сейчас Омер Блэкберри? — Он умер — печально ответил Эдрик, и Даарио ему поверил. — На корабле он подхватил какую-то неизвестную лихорадку. Мы сумели добраться до Штормового предела и мейстер Дженно, который был здесь до мейстера Форнида, узнал меня и приютил. Он пытался вылечить сира Омера, но вместо этого сам заразился, и они оба умерли. Перед смертью сир Омер посвятил меня в рыцари. — Почему ты остался здесь, Эдрик? — А куда мне было идти? — огрызнулся Эдрик. — К Флорентам? После того, как я родился, мою мать быстро выдали за какого-то мелкого рыцаря, чтобы скрыть позор, и за все эти годы никто из них не почесался узнать, жив ли я. Нет, им я не нужен. Станнис уже умер, к тому же, его красная ведьма хотела меня убить. — Ты мог бы присягнуть Железному трону и служить. Тебя приняли бы… — Скорее уж снесли бы голову с плеч — угрюмо улыбнулся Эдрик. — Осторожнее — мягко заметил Даарио — такие разговоры попахивают изменой. — И что вы сделаете, милорд? — к мальчишке неожиданно вернулось его прежнее высокомерие? — Убьете меня? Другие уже пытались, и все они мертвы, а я живу. — Тебе везло — согласился Даарио — Но любое везение рано или поздно заканчивается. Впрочем, я не имею намерения убивать тебя… Пока. — Ну конечно — усмехнулся осмелевший Эдрик — вам нужны деньги и земли Ширен. Вы не хотите ее оскорблять убийством родича.       Даарио снова пригубил вина. Убить что ли паршивца, в самом деле? Он прав, конечно — Ширен будет горевать. Но разве ему есть до этого дело? — Знаешь, кто ты, Эдрик Шторм? Ты никто. Всего-навсего заносчивый бастард, у которого есть только меч в руках да хер в штанах. Если я захочу, то убью тебя прямо сейчас — Даарио вытащил кинжал и провел пальцем по лезвию — И, поверь, никто мне и слова не скажет, а кое-кто даже и поблагодарит.       Он поднял глаза и посмотрел на Эдрика. Мальчишка сидел, вцепившись правой рукой в рукоять меча и глядя на него большими синими глазами — такими же, как у Ширен. — Сейчас ты пойдешь к себе в комнату, соберешь вещи и до рассвета покинешь Штормовой предел, навсегда. Хочешь, иди к кому-нибудь из моих знаменосцев домашним рыцарем, хочешь — отправляйся в Королевскую гавань, хочешь — плыви за Узкое море и становись наемником. Возьми с собой своего оруженосца и еды в дорогу на кухне — как видишь, я достаточно добр, хотя ты уже наговорил достаточно дерзостей для того, чтобы я отрезал тебе язык. — Но Ширен… — пробормотал Эдрик. — Ширен уже не твоя забота.       Тот замолчал и склонил голову, точно смиряясь с неизбежным. Даарио убрал кинжал обратно в ножны, встал, со вздохом потянулся и, глядя на него сверху вниз, спокойно сказал: — Если я застану тебя на своей земле после восхода солнца — убью.       *** — Как ты мог так поступить с ним! — Ширен изо всех сил сдерживалась, чтобы говорить спокойно, как подобает леди, но голос все равно срывался на крик — Это же его дом! — Ошибаешься, женщина — ответил он раздраженно. Даарио терпеть не мог ссориться с женщинами, и от этого только сильнее злился. — Это не его дом. Это мой дом. И в моем доме ему не место. — Ты забываешь, что это и мой дом! Эдрик мог остаться здесь, как мой гость, и так и будет — я немедленно пошлю за ним! — Нет. Ты за ним не пошлешь — я запретил ему появляться на моих землях под страхом смерти. Сомневаюсь, что Эдрик любит тебя больше, чем собственную шкуру.       Ширен прикрыла глаза, на которых уже закипали слезы возмущения и обиды, и глубоко вздохнула, пытаясь вернуть себе самообладание. — Но почему ты его выгнал? Чем он тебе не угодил? Тем, что он бастард или тем, что он сын Роберта Баратеона?       Сама того не ведая, она угодила пальцем в небо. Даарио поморщился и решил, что стоит объясниться: — Нет, не поэтому. Мне плевать, кто он, тем более, что сейчас на это всем наплевать. Я изгнал Эдрика Шторма потому, что он заносчивый юнец, который много о себе думает и не знает своего места. — Но ты мог бы сделать его своим домашним рыцарем! — с отчаянием в голосе, хватаясь за последнюю соломинку, почти выкрикнула Ширен — Пусть он заносчив, это так, пусть несдержан и, возможно, слишком кичится тем, что он королевский бастард, но тем более ему нужен хороший лорд, который будет сдерживать его и наставит на верный путь.       Даарио белозубо улыбнулся и глянул на нее исподлобья своими темными глазами: — Хорошая попытка, Ширен — но неудачная. У меня нет желания воспитывать заносчивых юнцов, и уж точно я не тот, кто может направить кого бы то ни было на верный путь. Так или иначе, я принял решение — и тебе придется его прожевать и проглотить, даже если оно тебе не по вкусу.       Чтобы пресечь ее возможные возражения, упреки и жалобы, он оставил недоеденный завтрак и вышел из малого чертога на втором этаже башни, куда его утром проводил слуга. Даарио шел по нескончаемому полутемному коридору и с раздражением думал, что на самом-то деле его жена права — куда полезнее и для него самого, и для Эдрика Шторма было бы оставить бастарда здесь, поближе к себе. Но он ей об этом говорить не собирался. Еще чего.       Ширен осталась за столом, до боли стиснув в руке костяную ручку серебряной вилки и мечтая воткнуть ее прямо в глаз Даарио Нахарису. Вместо этого она вонзила зубцы в желток недоеденной яичницы, но она показалась ей безвкусной. Хорошо же начинается ее семейная жизнь, в родном доме, нечего сказать.