Сладости и гадости

      Кончиками пальцев Мойра водила по его спине и плечу – легкая приятная ласка: то, что надо после того, как страсть на время удовлетворена, и его копье расслабленно лежит меж бедер, а не стоит, воинственно вытянувшись вперед. - Вы сегодня что-то весьма задумчивы, милорд. - А? - Я говорю, вы сегодня задумчивы. - Тебе что-то не нравится? - Как мне может что-то не нравиться? Вы здесь, со мной, а не с другой женщиной. - С какой еще другой? - Кто знает, кого вы еще осчастливили своим вниманием… – Мойра замолчала, но Даарио показалось, что она недоговаривает. - Тебе-то что до этого? - Мне ничего, милорд. Но чем их меньше, тем больше достанется мне, а я жадная. Помнится, вы сами меня за это хвалили. - Хвалил.       Даарио дернул плечом, точно отгоняя муху, и Мойра убрала пальцы. Ему переставал нравиться этот разговор и дальше они лежали молча. Позже Мойра поднялась с постели, прошла перед ним, покачивая бедрами и наклонилась над столом, наливая вино в кубок. В нем снова зашевелилось желание. Не дав ей допить, он вскочил, подошел сзади, впился поцелуем в шею, она увернулась, выскользнула из его рук, обернулась с игривой улыбкой и отступила к ложу. Даарио налил себе вина, но, вместо того, чтобы продолжить игру, подошел к окну и уставился на полупустую улочку. Какого хрена он вообще здесь делает? Как сюда попал? Уехав из замка, он гнал коня, глотал пыль, ехал сам не зная куда, плутал по дорогам и все равно почему-то снова оказался в постели Мойры, как будто это то место, где ему следует находиться. Так раздражавшие его всегда «стариковские» мысли на этот раз упорно не желали уходить – ни вино, не женщина их не прогоняли. Так где же его место? В Штормовом пределе рядом с Ширен, которая теперь видеть его не хочет? Подле Дейенерис в попытках вытянуть из нее улыбку? В миэринской пирамиде в объятиях очередной дорогой куртизанки в прозрачных шелках? На выжженных солнцем валирийских дорогах во главе отряда Ворон-буревестников?       У него мог быть ребенок – сын или дочь. Рожденный в браке, носящий его имя. Конечно, у него были дети до этого – с дюжину в Миэрине от его любовниц, о которых он знал только то, что они есть, и будут стоить ему денег, и невесть сколько еще, о которых он и знать не знал. Но ребенок от Ширен – совсем другое дело. Это то, что он оставил бы после себя. Кто-то, кто помнил бы о нем после его смерти, кто-то, кто мог бы сказать – моим отцом был Даарио Нахарис, я ношу его имя, во мне течет его кровь и будет течь в моих детях и детях моих детей. Он мог бы быть. А теперь его не будет, потому что он самодовольный козел? Или потому, что Ширен неспособна выносить ребенка? За его спиной зашелестели простыни. Мойра снова встала, подошла к Даарио и легонько прижалась к нему сзади. Он слегка повернул голову и искоса посмотрел на свою любовницу. Красивая, не чета Ширен и даже почти так же хороша, как Дени. Даарио никогда не задумывался над тем, что оставлял семя внутри – что, если она от него понесла? Нет, это вряд ли. - Вернитесь в постель, милорд. Без вас там холодно. - Вернусь, когда пожелаю.       Мойра прижалась к нему теснее и стала покрывать легкими поцелуями его плечи. - Перестань.       Но она продолжала, в то время как ее руки ласкали его спереди. - Я сказал, перестань! - Я всего лишь хочу быть для вас лучшей, милорд… Самой лучшей.       Ласки поневоле действовали. Даарио повернул голову, их губы слились в поцелуе – жадном, грубом, от Ширен такого не дождешься…       В постели Мойра оседлала его, стиснула его бедра своими, выгнулась и застонала. Даарио двигался в ней все быстрее, все мощнее. Она наклонила к лицо и, обдавая запахом вина, зашептала в ухо: - Милорд, я для вас все сделаю… Все, что прикажете… Если хотите… Я рожу вам сына… Сильного и крепкого… Похожего на вас…       Даарио вздрогнул, остановился и вгляделся в Мойру: в ее глазах было торжество. - Что ты сказала? - Что могу родить вам ребенка, милорд – ответила она и улыбнулась – кончик влажного языка скользнул по алым губам – Как только захотите.       Даарио лежал неподвижно и продолжал смотреть на нее, затем его рука медленно поднялась, скользнула по ее животу, потом по груди и медленно сжала шею. - Ах ты сучка, – медленно произнес он– Вертеть мной вздумала? Решила, что если я тебя трахаю, то у меня весь ум в яйца ушел?       Он опрокинул ее на спину и надавил сверху, все сильнее сжимая ее шею, и в глазах Мойры появился страх. Даарио чувствовал, как она сглатывает, пытаясь вдохнуть воздух. Ярость, разом вытеснившая похоть, становилась все сильнее. Он резко убрал пальцы, с силой оттолкнул Мойру и вылез и кровати. Одеваясь, Даарио не смотрел на нее, но, остановившись у двери, обернулся: она сидела неподвижно, следя за ним глазами, на шее виднелся алый след от его пятерни. - Милорд – хрипло позвала она.       Он не ответил и вышел, хлопнув дверью. Во дворе он вновь оседлал лошадь и точно так же, как и два дня назад, галопом поскакал прочь. Он очнулся далеко за пределами городка на пустой дороге. Лошадь под ним хрипела и роняла пену. Проклятье, так ее и загнать недолго! Он натянул поводья, и когда Дымка – так ее назвал барышник, и Даарио не стал менять кличку – остановилась, спешился и осмотрел кобылу. Ее бока раздувались, как кузнечные мехи, шея потемнела от пота. Бормоча проклятия, Даарио поискал вокруг глазами воду, но ничего не было. От большой дороги в сторону отходил проселок. Даарио снова сел в седло и пустил Дымку шагом.       Какого хера он так вызверился на Мойру? Она что, первая шлюха, которая решила поиметь с него побольше? Нет. Все его миэринские любовницы рано или поздно начинали думать, что раз он их трахает, то это дает им какую-то власть над ним, и пытались от него чего-то добиться – главным образом денег и обещаний, что он их не бросит и не выгонит. Даарио терпеть не мог, когда клянчат и унижаются – от таких он избавлялся быстрее, чем от гордячек, которые распаляли его своей недоступностью. Веди себя Мойра так же – возможно, он привязался бы к ней еще сильнее, осыпал бы золотом, поселил бы в большом богатом доме или даже в Штормовом пределе, что бы там ни верещала Ширен, содержал бы ее детей… Но она слишком рано показала свое истинное лицо. Почему-то ему стало тоскливо.       За очередным поворотом редкий перелесок кончился, Даарио увидел поднимающиеся к небу столбы дыма и немного прибавил ходу. Это оказалась деревня Каменистый холм – он вспомнил, что видел ее на карте Штормовых земель, но пока здесь ни разу не бывал. Деревня оказалась довольно большой – около тридцати приземистых каменных домов с соломенными и дерновыми крышами, вокруг сплошные загоны для овец, обозначенные низкими каменными же оградами. Даарио ехал по главной и единственной улице в поисках кабачка или дома побогаче, где можно будет поесть и остаться на ночлег, но заслышав стук молота о наковальню, свернул на узкую дорожку между домами. Кузница стояла на отшибе, а сам кузнец – огромный и с красной бычьей шеей – был занят работой, но, увидев в своем дворе всадника на дорогой лошади и в богатой одежде перестал бить молотом и пошел к нему. - Семь благословений вам, милорд – опасливо поздоровался кузнец, но кланяться низко не спешил – Чем могу служить? - Я Даарио Нахарис, твой лорд. Проверь подковы на моей лошади, а затем оботри ее, дай воды, только теплой, а мне – холодного пива и чего-нибудь поесть. - Слушаю, милорд. Хоб, Роб! Эй, вы, разини, а ну живо сюда!       Откуда-то из-за дома раздался топот, и вскоре перед Даарио предстали два парня, похожих друг на друга, как две капли воды – черноволосые, хмурые и крепкие, с пробивающимся жидкими пока бородками – такими же угольно-черными. До отца им было далеко, но силы играла в них, как в молодых бычках. Оба неловко поклонились лорду и встали в ожидании приказаний. - Роб – займись лошадью, оботри, почисти, напои и задай овса. И если вздумаешь дать ей холодной воды из колодца, лорд твою спину на ремни порежет.       Даарио не стал возражать, наоборот – кивнул в подтверждение слов кузнеца. - Хоб, проводи милорда в дом, вели матери, чтоб достала лучший эль и похлебку. Вы уж не побрезгуйте, милорд – обратился он к Даарио – Мы тут люди простые, разносолов у нас не водится. - Да уж вижу. Как тебя зовут? - Коул, милорд. Мать так назвала, потому что волосы у меня с рождения были черные, как уголь. - Я чужеземец, Коул, как ты мог заметить. И до того, как стать вашим лордом, я был наемником, так что простая еда мне не в новинку. Лишь бы пиво было свежее. - Старуха только на днях сварила. Не бойтесь, милорд, проходите.       Вскоре Даарио, которому дородная и высокая, под стать мужу, кузнечиха, поднесла таз с водой и чистую тряпку, сидел за столом и хлебал похлебку из бобов с бараниной, запивая элем – действительно хорошим, кузнец не соврал, и снова думал. Зачем он сказал ему, что был наемником? Подольститься к этому мужичью? Еще чего не хватало, он в жизни не обращал на них внимания. Когда он был капитаном Воронов-буревестников, они были всего лишь глупыми овцами, которые порой попадались под его клинок, когда стал правителем Миэрина – источником денег, но теперь все опять было не так, как он привык. Эти люди не просто платили ему подать – они жили на его земле и будут сражаться и умирать, если он им прикажет, потому что он их лорд. Если бы у него был сын, то они служили бы ему после его смерти. Интересно, Ширен чувствует то же самое только потому, что ее предки жили здесь много поколений, или сильнее?       Сбоку раздался скрип. Даарио обернулся – дверь в заднюю комнату была приоткрыта, и на него оттуда смотрела девушка. Он невольно улыбнулся. Кузнечиха заметила ее и сердито сказала: - Фиона, а ну прекрати! Как не стыдно подглядывать.       Даарио поманил ее, и девушка вышла на середину горницы, смущенно потупившись. Даарио оглядел ее: совсем юная, хотя уже не ребенок – такие же черные волосы, как у отца с братьями, белая кожа, большие темные глаза, нежные пятна румянца на скулах, узкие пока еще бедра, небольшая грудь, руки большие, с широкими ладонями – еще бы, небось целыми днями мотыжит репу да стрижет овец. - Это моя младшенькая. Что стоишь, дуреха, поклонись милорду!       Девушка неловко поклонилась, и Даарио стало ее немного жаль. Он улыбнулся, и Фиона покраснела еще сильнее. - Перетряхни постель и вытащи тюфяк на солнце, пусть проверится. Как солнце сядет – принесешь обратно и застелишь чистой простыней, что лежит в ларе сверху. Ну все, ступай. Нечего тут под ногами болтаться – строго сказала кузнечиха, и девушка быстро вышла, пряча лицо.       Утолив голод, он вышел во двор – проведать Дымку. Сын кузнеца хорошо о ней позаботился – лошадь стояла чистая, сухая, расседланная и поедала овес из торбы. Даарио почесал ее по морде, проверил шею и спину – не натерлась ли от пота – но все было в порядке, и решил осмотреться. Кузнец продолжал работать, точно присутствие лорда его ничуть не тревожило, сыновей нигде не было видно. По чисто выметенному двору бродили куры, в конуре лежала собака и водила глазами в надежде, что какая-нибудь из птиц подойдет достаточно близко, чтобы ее поймать. Даарио подошел к горну под навесом. Кузнец прекратил работу и выпрямился. - Коул. - Да, милорд. - Я хочу, чтобы ты взглянул на подковы моей лошади. Если надо что-то поправить, я заплачу серебром. - Я уже посмотрел, милорд. С подковами все хорошо, можете не беспокоиться. - В любом случае, вот тебе олень за еду и ночлег. - Не надо, милорд – более резко ответил Коул – У нас тут не таверна, за постой не берем. - Не будь дураком. Я съел твою еду и займу твою постель. - Вы наш лорд. Для вас миски похлебки и тюфяка не жалко, а денег мне, слава богам, хватает – я лучший кузнец в округе, ко мне все идут. Да еще и ребята мои на кулаках подраться любят, на любой ярмарке деньги за погляд собирают. - Твои сыновья дерутся за деньги? - Да, милорд – осторожно ответил кузнец – Вы не подумайте чего плохого, так, пару монет в базарный день заработать. - Позови их. Хочу посмотреть, что они умеют. - Как скажете, милорд.       Кузнец повел их за пределы деревни. Сразу за окраиной была небольшая ровная лужайка с притоптанной травой – похоже, деревенские парни состязались здесь постоянно. Даарио и Коул остановились с краю, а близнецы сняли рубахи, неловко поклонились лорду, потом вышли на середину лужайки и начали топтаться вокруг друг друга. - Кто учил их драться? – спросил Даарио у кузнеца. - Да никто, милорд. Кое-что я показал, а так все мальчишки учатся друг у друга, и у тех, кто постарше. Так уж исстари повелось. Иногда на драчке в соседней деревне что подсмотришь, иногда от проезжих торговцев или еще кого. - Есть какие-то правила? - Правила простые, милорд: драться надо честно. По срамному месту не бить, не кусаться, не царапаться, глаза не выдавливать. Кто первый окажется на спине – тот и проиграл. - Для того, чтобы побеждать на ярмарке, этого достаточно. Но в настоящей драке насмерть правил не бывает. - И то верно, милорд. Но моим ребятам, хвала богам, и нет нужды драться насмерть.       Даарио кивнул и стал смотреть на борцов. Присутствие лорда поначалу смущало их, но стоило одному из них – Робу или Хобу, он их не различал – замахнуться на другого, как они быстро позабыли, что на них смотрят, и принялись мутузить друг друга почем зря. Силы были почти равны, ни один не поддавался другому, и в конце концов Даарио громко хлопнул в ладоши, приказывая им остановиться. - Я видел достаточно – произнес он, выходя на середину лужайки – Теперь попробуйте побороть меня.       Близнецы оробели, а их отец смущенно крякнул в бороду, но перечить никто не посмел. Даарио быстро расстегнул пояс, снял ножны с кинжалом, как всегда, поцеловав бронзовую красотку на удачу, рядом с ними положил аракх, сверху бросил дублет, стащил рубашку и до хруста потянулся, разминая спину, шею и плечи. Знакомое чувство предвкушения заполнило его, он ощутил радостную дрожь в руках и ногах. Драка – это было его. Лучше, чем вино, лучше, чем женщина. Он вышел на середину лужайки и широко улыбнулся. - Ну? Кто первый?       Близнецы стояли, смущенно потупившись, пока отец не пихнул одного из них вперед со словами: - А ну, Хоб, не робей! Делай, что сказал милорд. - Да, Хоб, делай, что велено. И только попробуй мне поддаться.       Хоб молча кивнул, начал медленно надвигаться на Даарио, и наконец сделал выпад. Даарио легко отклонился в сторону и некоторое время позволил себе танцевать вокруг парня, а потом сам резко подскочил к нему, и они сцепились. Хоб был медлителен, но, несмотря на молодость, силен как медведь и привык давить противника грубой силой. Даарио немного ему поддался, а потом легко подставил ножку, и Хоб с глухим стуком рухнул на землю и лежал там, моргая и глядя на своего противника. Вид у него был такой глупый, что Даарио от души расхохотался. - Вставай – все еще смеясь, он протянул ему руку – Вставай, парень.       Хоб встал, потирая спину, отряхнулся и отошел к краю лужайки, все еще сохраняя глупый вид. Второй близнец, Роб, видя, что лорд в хорошем настроении, оказался более смелым и более умелым борцом. Он был чуть легче Хоба и не такой сильный, зато двигался и соображал быстрее. Он даже попытался повторить один из приемов Даарио, но, не зная толком, как это делается, вскоре тоже оказался на спине. Драться с ним Даарио понравилось куда больше. Улыбаясь и довольно поводя плечами, он подошел к кузнецу. - Ну а ты что же, Коул? Будешь драться со своим лордом? - Ну а что, пожалуй, буду, милорд. Только я вас на лопатки положу. - Это мы еще посмотрим. Выходи!       Коул оказался неожиданно опытным противником. Как ни старался Даарио его опрокинуть, он уходил от каждого захвата и в конце концов Даарио обнаружил, что валяется на пожухлой траве, а перед глазами у него все прыгает. Коул навис над ним своей черной бородищей, вид у него был обеспокоенный: - Не ушиблись, милорд?       Даарио помотал головой, кузнец протянул свою лапищу, но он сначала подождал, пока звон в голове станет потише, и только потом встал. - Ну и здоров же ты драться – заметил он, когда они шли по тропинке обратно в деревню – Только не ври, будто ты этому на ярмарках научился. Я в драках разбираюсь. - И не подумаю, милорд. По молодости солдатом был, там и научился. И в сражении пригодилось, и между ними. Когда лагерем стоишь, скука такая – аж в заду чешется! Вот мы и развлекались. - Ты хорош. Меня уже десять лет никто не клал на лопатки, а тебе это удалось. Возьми – Даарио остановился и протянул кузнецу золотого дракона. Возьми, возьми – раздраженно добавил он, видя, что кузнец нахмурился – Это не плата, а награда за мастерство.       Кузнец помялся, но монету взял, и Даарио заметил, как он украдкой попробовал ее на зуб и спрятал за пазухой. Даарио усмехнулся и в приподнятом настроении зашагал к кузнице. На ужин кузнечиха нажарила яичницы на сале и свежих лепешек, выставила на стол большой жбан свежего пива. Близнецов выгнали есть во двор – стол был слишком маленьким, чтобы все уместились – Фиона прислуживала, краснея всякий раз, как Даарио на нее смотрел, а ему нравилось ее дразнить. Потом Коул проводил его в их спальню, а сам вместе с женой ушел куда-то – Даарио услышал стук входной двери и приглушенные голоса. Он медленно разделся донага, глубоко вздохнул и с удовольствием улегся в кровать – соломенный тюфяк был жестким и кололся, зато от простыней приятно пахло щелоком. Вокруг было непривычно тихо – только кошка мяукала где-то вдалеке. Недоставало лишь ставшего уже привычным шума волн, размеренно ударяющихся о скалы.       Его разбудили звуки: скрип двери, тихие шаги, шорох ткани. Даарио открыл глаза, и понял, что рядом с ним в постели кто-то есть. Он протянул руку туда, где должно было быть лицо, и коснулся кончиками пальцев нежной бархатистой кожи. - Фиона – прошептал он. - Да, милорд. - Что ты здесь делаешь?       Она промолчала. - Тебя прислал отец?       Девушка покачала головой. - Мать? Отвечай. - Нет, милорд – ответила она так же шепотом – Я пришла сама.       Даарио легко усмехнулся: - Воистину правду говорит ваша пословица, что любопытство погубило больше девиц, чем похоть. Зачем тебе это, Фиона? - Меня отдадут замуж – вдруг выпалила она все тем же полушепотом, точно то, о чем они говорили, нельзя было обсуждать вслух – Может быть, в будущем году или после сбора урожая. - И тебе противен твой будущий муж – поэтому ты пришла ко мне? - Я не знаю, кем он будет – Даарио заметил, что она перестала обращаться к нему «милорд», и подумал, что она права: в постели все равны – Меня ведь никто не спросит. Я боюсь, что он будет стар или груб, или что у него изо рта будет вонять, и мне придется спать с ним всю жизнь. - Никого не спрашивают, Фиона. Здесь крестьянка ничем не отличается от знатной леди – и ту, и другую всегда отдают за того, за кого выгоднее. Но это не причина ложиться в постель с первым встречным. - Но вы не первый встречный, и вы… – Она запнулась, точно не зная, как продолжить и добавила быстро – Если вы не хотите меня, милорд, я уйду, только, прошу вас, не говорите моему отцу.       Дерзкая девчонка – усмехнулся он про себя. В маленькое слуховое окошко светил узкий месяц, и в его слабом свете Даарио наконец смог рассмотреть ее: волосы двумя черными косами спускались на грудь, глаза еле заметно блестели, точно у кошки. Она смотрела не него, не двигаясь, затем медленно протянула руку, положила ему на грудь и двинулась вниз, но Даарио перехватил ее, поднес к губам, поцеловал ладонь, шершавую от грубой работы, прижал к щеке и тихонько усмехнулся.       Она была юной, свежей, чистой, и от нее хорошо пахло – ее близость возбуждала его, но вместе с желанием на него вдруг накатила печаль, которая становилась все сильнее. Почему-то вдруг ему захотелось представить на ее месте Ширен, свою жену, но это была не Ширен. - Ах, Фиона, Фиона, что же мне с тобой делать…       ***       Утро пришло вместе с кукареканьем петуха, таким громким, будто он сидел у Даарио над ухом. Он резко вздрогнул и открыл глаза. Постель была пуста. Уж не приснилось ли ему все, что было ночью? Даарио повернулся на спину, сглотнул – во рту было сухо – потянулся, зевнул, поднес руку к лицу, чтобы протереть глаза – и ощутил на кончиках пальцев запах женщины. Значит, все было на самом деле.       Утро едва занялось, а в горнице жена кузница уже суетилась у очага, с улицы слышался стук молота, но ни парней, ни Фионы нигде видно не было. Даарио она предложила яйца, копченую рыбу, хлеб, сыр и пиво, и он с удовольствием все съел, а также принял от нее припасы в дорогу – ковригу хлеба, кусок сыра, грудинку, несколько яблок и позволил наполнить свою флягу водой. После завтрака он вышел во двор и потянул носом свежий воздух. День был тихим, пасмурным, серые облака низко висели над землей, едва не задевая верхушки гвардейских сосен, которые росли на холмах. Дымка, переночевавшая под навесом, приветствовала его легким фырканьем. Даарио оседлал ее, проверил подпругу, повернулся и увидел, что перед ним выстроились все трое – Коул, Хоб и Роб. - Благодарю за гостеприимство, Коул. - Всегда рады вам, милорд – Коул поклонился более низко, чем в первый раз, но все же не до земли. Даарио перевел взгляд на его сыновей: - Если хотите зарабатывать на жизнь чем-то более стоящим, чем ярмарочные драки, то приходите в Штормовой предел к началу следующей луны – посмотрим, что из вас выйдет. - Милорд, прошу вас, вы моих сыновей не сманивайте – запротестовал Коул – кто у меня будет по хозяйству и в кузнице работать? - Найми работников, а еще лучше найди подходящего мужа для дочери, которому сможешь передать свое дело. К тому же, никого я не сманиваю, а предлагаю, добровольно – Даарио улыбнулся во все зубы, и парни робко заулыбались в ответ – Запомнили? К новой луне – С этими словами Даарио вскочил на лошадь и выехал со двора, не дав Коулу ничего возразить.       ***       Возвращаться сразу же в Штормовой предел ему не хотелось, к Мойре – тем более, и Даарио поехал куда глаза глядят. Сразу после прибытия он уже объезжал свои земли, но встреча с Коулом и его сыновьями показывала, как мало он на самом деле их изучил. В первый раз его занимало только то, куда исчезли обещанные ему богатства, теперь ему хотелось понять эту землю и ее людей. Поразмыслив, Даарио снял все украшения и спрятал их в седельную суму, как и аракх, слишком непохожий на привычное вестеросское оружие, и пустился в дорогу.       Он ехал, ехал и ехал – по проселкам, перелескам, полям, лощинам, вдоль ручьев, и все запоминал: густые, почти черные леса из сосен и елей, нежные редкие перелески, ячменные и ржаные поля, колышущиеся под ветром, сады с искривленными от вечных ветров деревьями, укрытые, как и везде в этих местах, низкими каменными оградами; каменистые холмы с кряжами и седловинами; белесые равнины, поросшие редкими кустами и клочковатой травой и сочные пастбища, на которых белели пятнышками овцы; хижины с соломенными крышами, приземистые вросшие в землю и поросшие мхом домики с крышей из дерна или сланца и редкие добротные постройки из дерева и камня, рыбачьи лодки и повозки, запряженные ослами или быками, а также людей – стариков и молодых, мужчин и женщин, фермеров, нищих, торговцев, бондарей, скорняков, пастухов, ткачей, пивоваров и каменщиков, септонов, шлюх и содержателей таверен, и чувствовал почти против воли, как все это вливается в его плоть и кровь. Видел он и все то, что обычно лорды считают ниже своего достоинства замечать: нищету, беды, невежество, скрытые достоинства и выгоды; то, как люди общаются между собой, кто с кем торгует, какая деревня куда выдает замуж своих девушек и как воруют его лес и рыбу из речек.       Большая часть местных жителей никогда не выезжала дальше соседней деревни, самые смелые добирались до ближайшего городка или ярмарки, и это было ему на руку: почти никто не знал толком, как выглядит новый лорд Штормовых земель, а его одежда, покрытая пылью и дорожной грязью, уже не выглядела подозрительно роскошной. Если люди начинали задавать вопросы, он представлялся наемником на службе Даарио Нахариса, и ему верили. Чаще его встречали со сдержанным недоверием, иногда – с открытой враждебностью, где-то наоборот, гостеприимно – так, на какой-то деревенской свадьбе его попросили благословить невесту, чтобы та была плодовита: благословение заключалось в том, чтобы поучаствовать в обряде провожания и отнести ее на брачную постель – что Даарио и сделал, не отказав себе в удовольствии поцеловать ее в сочный ротик, а потом порезвиться с одной из ее подружек на сеновале. Он видел жадных деревенских старост и странствующих септонов, которые ходили между хуторами, нарекая имена, благословляя браки и молясь об умерших. Натыкался на хижины углежогов, спрятанные глубоко в лесах, и подолгу ждал на проселках, пока пастух прогонит через тропу очередное стадо овец, успокаивая Дымку, которая ржала и переступала ногами.       Два или три раза деревенские старосты, не подозревая о том, кто он, нанимали его, чтобы избавиться от разбойников, которые забирали и так скудные запасы еды и денег и насиловали женщин и детей, собиравших хворост в лесу. Две банды из трех оказались просто кучкой голодных оборванцами, вооруженных плохими ножами и парой старых щербатых мечей, а вот третья, поселившаяся в густом лесу между несколькими зажиточными хуторами, оказалась куском пожирнее – разбойники были сытые и наглые, а руководила ими парочка дезертиров, которые умели сражаться, и которым было что терять – но он все равно убил их всех, кроме одного – самого молодого парня, который так отчаянно дрался, что Даарио стало жаль его. Вместо этого он приставил ему кинжал к горлу и сказал, что либо сдаст его местным, которые разорвут его на куски голыми руками, либо же тот будет ему служить. Парень оказался неглуп, и выбрал второе. Даарио ответил ему то же, что сказал сыновьям кузнеца Коула – явиться в замок к началу новой луны. Это же он делал в каждой деревне и поселке – высматривал подходящих юношей и мужчин – тех, у кого чесались руки, и кому не сиделось на месте, тех, кого местные общины молчаливо выталкивали на обочину – и говорил, что лорд Штормового предела возьмет их на службу. Он знал, что не все решатся – кто-то испугается, кто-то свернет к ближайшей таверне – но знал, что часть из них придет. Особенно те, кого впечатлила его расправа с разбойниками.       Даарио перестал считать дни и ни о чем не думал. Он спал в чужих сараях, хлевах или на голой земле, завернувшись в плащ, питался черствым хлебом с сыром, и однажды с удивлением понял, что счастлив – просто счастлив и все. У него возникло сильное искушение не возвращаться вовсе – а идти по дорогам Вестероса, куда глаза глядят, не зная, что принесет тебе новый день и зарабатывая на жизнь своим клинком. Не этого ли он хотел всю жизнь? Быть свободным и ни от кого не зависеть? Но эти мысли владели им недолго – все же стоило посмотреть на то, придет ли хотя бы половина из тех, кого он зазывал к себе на службу... К тому же, он с удивлением понял, что скучает по Ширен – совсем чуть-чуть, да и ссора эта все испортила, но все же мысль бросить ее и сбежать за Узкое море, как он хотел еще до свадьбы и первое время после, уже не казалась ему такой уж хорошей.       Постепенно он стал вспоминать о ней все чаще, особенно по вечерам, перед сном, лежа на соломе, овечьей шкуре или куче сухих листьев. Иногда она являлась в его мысли одна, а иногда – вместе с другими женщинами. Они танцевали вокруг него: Дени, с развевающимися белыми волосами в голубом платье с золотым поясом, какой он помнил ее по Миэрину, Мойра с алыми губами и сосками, одетая только в ожерелье на шее, Фиона – стройная, стыдливая, с двумя черными косами, змеящимися по груди и животу – и Ширен в одном из своих простых платьев и русой косой, кончик которой выглядывал из-под белого покрывала на голове. Иногда Ширен и Фиона почему-то сливались воедино, и тогда он вспоминал ту ночь в кузнице: как ее бедра взбрыкивали под его руками, точно у молодой кобылки, как она металась по простыне и зажимала ладонью рот, чтобы не закричать в голос. Должно быть, он действительно стареет: первая девица, которая пришла к нему ночью и ушла утром такой же, как пришла. Ну хорошо, почти такой же. Даже странно – почему он предпочел скорее доставить удовольствие ей, нежели получить самому? Пожалел? Или же из-за того, как она была непохожа на Мойру с ее ненасытной жадностью? Или было еще что-то? От таких мыслей у него начинала болеть голова, и он быстро засыпал, выбросив все из головы.       После Фионы у него было не так уж много женщин. Да, они приходили к нему почти всякий раз, как он ночевал в каком-нибудь поселении: кого-то приводили из страха, желания задобрить грозного наемника или же желая что-то попросить взамен. Этих он всегда отсылал. Были и те, кто приходил сам – и немало. С некоторыми из них он к обоюдному удовольствию спал, но тщательно следил за тем, чтобы семя оставалось снаружи. И все же Фиона не исчезала из его памяти. Что-то в той ночи было такое, что сидело в нем, как заноза под ногтем: загадка, которую ему придется разгадать. И она была связана с Ширен, хотя сложно было представить в постели двух женщин более различных, чем его высокородная леди-жена и дочка кузнеца: во всяком случае, Даарио не мог поверить, что Ширен ответила бы на его ласки так же бурно и искренне. Тогда почему ему порой так хочется, чтобы на месте Фионы была она?       Даарио повертелся на своем ложе из овчины – спать на купленной шкуре оказалось куда приятнее, чем на тонком плаще. В окно хлева, перечерченное горбылями, смотрел месяц – такой же, как в ту ночь в доме кузнеца, но теперь он смотрел вправо, а не влево. Луна кончается – если он хочет застать в Штормовом пределе тех, кого туда зазвал, ему надо поторопиться. Даарио не стал ждать рассвета, тихо собрал вещи и вышел, подперев дверь палкой и умудрившись не разбудить хозяйских коз. Оседлав Дымку, он тронул ее шагом, потом рысью и довольно скоро выехал на большак – по его расчетам, он объехал все свои земли, и теперь возвращался к Штормовому пределу с другой стороны. Ночь была прохладной, по телу пробежала дрожь, и Даарио повел плечами. Ничего, от езды он согреется. Немного жаль было этой беззаботной свободы, но будущие перспективы захватывали его все сильнее. Как знать, может быть, все это окажется ничуть не хуже. Да и Ширен, возможно, уже не так на него зла.