Сладости и гадости

— Что значит — отсутствовал? Сир Давос? Вы уверены в том, что говорите? — Совершенно уверен. — И вы скрыли это от меня!       Сир Давос замолчал, затем тяжело вздохнул и ответил: — Да, миледи.       Ширен стояла, приоткрыв рот и потрясенно глядя на него, не зная, что и думать, но заставила себя продолжить вопросы. — Лорд Даарио приказал вам хранить это в тайне? — Я не подчиняюсь лорду Даарио — чуть резче ответил сир Давос. — Мейстер Форнид? — Он согласился с этим… Точнее сказать, не препятствовал. — А слуги? — Я запретил им говорить вам или упоминать, что Даарио Нахарис уехал неизвестно куда и не вернулся. Даже ваша служанка согласилась, что вас сейчас нельзя тревожить. — О боги… — У Ширен подкосились ноги, и она бессильно рухнула в резное кресло, прижав дрожащие пальцы ко рту. Какое-то время она молчала, бессильно глядя в потухший очаг, затем подняла глаза на сира Давоса и тихо заговорила: — Как вы могли? Как вы могли, сир, скрыть от меня, что моего мужа целую луну нет в замке? — Простите меня, моя принцесса. Вы были так больны и опечалены, а он так легко бросил вас на произвол судьбы, что я решил пока не волновать вас этим известием, а позже, когда он не вернулся спустя несколько дней, я решил подождать, пока… — Пока что? — резко перебила его Ширен — Чего вы ждали? Или на что надеялись? О боги… — снова повторила она и заставила себя встать и посмотреть ему прямо в глаза — Вы хоть понимаете, какие последствия мог иметь ваш обман? — Он дурной человек — угрюмо ответил он, опуская взгляд — Мы зря согласились на этот брак, в нем вы только страдаете. — И потому вы решили, что для меня будет лучше не знать, что он без предупреждения уехал неведомо куда совсем один? Вы лишились ума на старости лет? Гнев захлестывал Ширен, точно штормовой вал, и она с трудом держала себя в руках. — Я полагал, что так будет лучше для вас… И для Штормового предела. — Я смотрю, вы стали слишком много думать о том, что вас не касается, сир — отрезала Ширен.       Сир Давос стоял перед ней, повесив голову, такой старый и печальный, что на миг Ширен стало его жаль, но гнев и горькая обида взяли в ней верх: — Вы хоть понимаете — тихим и дрожащим голосом заговорила она снова — Что было бы, если бы Аллендейл Флорент прибыл в замок вчера, а не сегодня? Или один из наших знаменосцев решил бы меня навестить или приехать с какой-либо просьбой? Как бы я выглядела в их глазах — жена, не знающая, что ее муж в отлучке, и как скоро все Штормовые земли стали бы сплетничать, что последняя из Баратеонов не хозяйка в собственном доме?       Она перевела дух и продолжила: — Но это еще не самое страшное. Неужели вы думаете, что оттого, что мы покинули Королевскую гавань, за нами больше не следят? Любой из наших слуг, гостей, торговцев, даже мой столь неожиданно явившийся кузен может быть шпионом лорда Вариса! Как думаете, как скоро до его ушей дошла бы весть о том, что лорд Штормового предела, близкий соратник королевы, которая дала ему эти земли, уехал из дома и бродит невесть где, и неизвестно даже, жив ли он, а его собственная жена, дочь изменника и узурпатора — даже не побеспокоилась послать кого-то на поиски? И неужели вы смогли бы убедить лорда Вариса и уж тем более королеву, что я ничего об этом не знала? Вы в самом деле хотите увидеть мою голову на пике, сир Давос, а Штормовой предел — разоренным королевской армией? — Ширен уже почти кричала, яростно глядя на него — Смотрите мне в глаза, когда я с вами говорю! — Простите — повторил сир Давос еще тише, подняв на нее, наконец, виноватый взгляд — Я думал о вас и только о вас. Возможно, я всего лишь глупый старик, моя принцесса, но я с самого детства любил вас как родную дочь и все, что я делал после смерти вашего отца, было ради вас и вашего блага. — Я понимаю — сказала Ширен более спокойно, беря себя в руки и уже начиная чувствовать раскаяние за свою вспышку — Я понимаю, сир Давос. Вы заботились обо мне много лет, а старые привычки нелегко изменить. И я глубоко благодарна вам за все, что вы для меня сделали. Но я — она выпрямилась и заговорила тверже — Больше не та испуганная девочка посреди снегов. Я взрослая замужняя женщина, я хозяйка замка и леди из великого дома, и я решаю, что мне на благо, а что нет. Отныне вы будете делать только то, что я вам прикажу. Вы больше не будете ничего от меня скрывать и отдавать приказания слугам помимо моей воли, если только речь не идет о хозяйственных делах. — Да, миледи. — Теперь оставьте меня, я хочу побыть одна. И передайте, чтобы меня никто не тревожил. В том числе и мой муж.       Сир Давос молча поклонился и вышел, а Ширен, оставшись одна, обессиленно рухнула в кресло и бездумно уставилась на кучку пепла и золы в очаге. Колени и руки у нее дрожали, в голове бешеным водоворотом вертелись мысли одна хуже другой. Она надеялась, что в одиночестве сможет успокоиться и как следует обдумать случившееся, но потрясение становилось только сильнее. Не в силах удержать внутреннюю дрожь, Ширен встала и заходила по комнате, ломая пальцы и глядя перед собой. Один, главный вопрос не давал ей покоя — как такое могло с ней произойти? Как она очутилась в таком ужасающем и одновременно глупом положении? Почему на протяжении целой луны здесь, в ее собственном доме, против нее — из самых благих побуждений! — был заговор, в котором участвовали все, от ее опекуна до последнего мальчишки-поваренка на кухне? И как им это удалось?       Ответ пришел неожиданно и хлестнул ее наотмашь, точно пощечина. «Потому что ты сама это допустила». Ширен остановилась посреди солярия и попыталась обдумать эту мысль. Сначала она не соглашалась и спорила с собой, но чем дальше, тем больше она понимала, что от правды не уйдешь. Отсутствие Даарио оказалось возможным скрыть от нее лишь потому, что она сама это позволила и чуть ли даже не сама этого хотела. Если посудить, то что она делала все эти двадцать восемь дней с лишком? Сидела у себя в покоях, лопала сладости, слушала воркование леди Мории да хихикала с Бет и Юллой и ни о чем не спрашивала — ни о Даарио, ни о том, что происходит в замке и за его пределами. Она закуталась в свое уединение, точно в одеяло, и вела себя как малое дитя, не имеющее ни обязанностей, ни собственной воли, так стоит ли удивляться тому, что сиру Давосу легко удалось ее обмануть, а всем остальным — поддерживать этот обман?       Ширен подошла к столу, заваленному стопками листов пергамента, книгами и перьями, села и забарабанила пальцами по дереву. Гнев на сира Давоса в ней постепенно утихал, сменяясь все возрастающим недовольством самой собой. Она позволила другим решать, как ей жить и что знать, потому что провал, которым обернулся пир для знаменосцев, слишком ударил по ее самолюбию, а ссора с Даарио и потеря ребенка довершила дело. Она слишком испугалась за свой душевный покой. Возможно, поначалу это было ей необходимо, чтобы утихла боль, но надо ли было так надолго отстраняться от всех дел? Жизнь в мягком теплом коконе из женской болтовни и отсутствия забот и тревог привлекала, но одновременно затягивала в себя, как болото, из которого с каждым днем все меньше хочется выбираться наружу под холод и дождь. И как бы ни было ей там хорошо и спокойно, нельзя больше позволять себе погружаться в это сладкое, но бездумное прозябание, иначе она так и останется навсегда фигурой, и никогда не станет игроком. Детство кончилось, и пора становиться той, кем она столь самонадеянно объявила себя только что, — хозяйкой, замужней женщиной и леди из великого дома.       Взгляд Ширен остановился на небольшой стопке листов в углу — это была бумага, удивительная вещь, которая заменяла пергамент, но была легче и тоньше. Ее привозили откуда-то с дальних восточных краев Эссоса и стоила она баснословно дорого. Ширен улыбнулась про себя — если бы предыдущие хозяева замка подозревали о том, каким сокровищем обладают, то несомненно продали бы его ради вещей более для себя ценных — но на ее счастье, они были не книжниками, а воинами. Тем не менее, до сего дня она лишь любовалась на эту диковинку, но не решалась воспользоваться. Ширен протянула руку, погладила кончиками пальцев гладкий белый лист, а потом решительно положила перед собой, проверила, не высохли ли чернила в чернильнице, и принялась писать — сначала осторожно, приноравливаясь к непривычной тонкости листа, а потом все смелее.       ***       Спустя два часа она поговорила почти со всеми, с кем хотела. Стюард крутился и изворачивался, точно уж на сковородке, несмотря на свою тучность, но смирение его было показным — он не боялся ее и не считал нужным исполнять ее приказы, и тогда она пригрозила ему гневом Даарио, после чего он начал юлить и кланяться, ничего толком не говоря. Ширен отпустила его, признавая свое поражение и чувствуя лишь острое желание вымыться с головы до ног. Дарин в ответ на ее гневные вопросы расплакалась и начала просить и умолять не прогонять ее, говоря, что она подчинилась приказу сира Давоса только лишь потому, что сочла его приказом самой Ширен, а после по поведению госпожи уверилась, что это и правда так — и Ширен ей поверила. Девушка казалась искренней или, по меньшей мере, благоразумной, к тому же, это был первый ее проступок, но Ширен предупредила ее, что второй раз ее уже не простят. — Ты должна быть предана мне, Дарин, и только мне. И исполнять только мои приказы, а если чьи-то слова тебе покажутся сомнительными — лучше приди и спроси меня лишний раз. Ты меня поняла? — Ширен старалась держаться как можно суровее. — Да, миледи, конечно! Я… Я больше никогда, ни за что… — Тебе придется быть здесь моими глазами и ушами и рассказывать мне обо всем, что ты увидишь или услышишь, о любой болтовне, сплетнях, о плохой работе слуг или о том, что кто-то ворует. — Слушаюсь, миледи. — Ну все, ступай, умойся и пойди посмотри, где леди Бетт и леди Юлла, и что они делают.       Ширен было неловко, что она уже на полдня бросила своих дам, но сейчас у нее были более важные дела. Разговоры ее вымотали, она ощущала себя уставшей и обессиленной, но знала, что не найдет покоя, пока не поговорит со всеми, с кем хотела. Впрочем, ей оставался только мейстер Форнид. Старик также не стал отпираться, и свое участие в обмане объяснил заботой о ее здоровье — Ширен в глубине души отчасти признавала его правоту, но не имела намерения ему об этом сообщать. — Вы служите замку, мейстер Форнид. Замку и его лорду. Вы должны были быть моим советником и помощником, а не помогать дурить мне голову, позволяя пребывать в заблуждении. — Я понимаю, что это весьма слабое оправдание, миледи — ответил тот — Но, когда вы выздоровели, я начал сомневаться, что скрывать от вас отсутствие милорда так уж полезно или необходимо. Но сир Давос настаивал на том, что это ваш приказ, а я, веря ему, не осмелился противоречить и теперь корю себя за это. — Вы должны дать слово, что больше такого не повторится. Иначе я напишу в Цитадель о вашем проступке. — Меня не слишком пугает гнев Цитадели, миледи, я уже достаточно стар — пожал плечами мейстер — Но слово я, разумеется, дам и буду держать его. Клянусь старыми и новыми богами, что отныне не буду ничего от вас скрывать. — А если приказ будет исходить от лорда Даарио? И он тоже захочет взять с вас клятву? — Тогда я сделаю так, как велит мне совесть и мой долг. — Хорошо. У меня есть еще одна просьба к вам. — Слушаю вас, миледи. — Узнайте, все, что можно о том, как делается эта бумага из Эссоса, и что для этого нужно. Можете покупать любые книги, денег я не пожалею. Также поищите торговцев в Королевской гавани или другом городе, где ее продают, и купите по самой низкой цене, какую найдете. — Как прикажете, миледи. Я сам не большой знаток этого дела, но у меня есть знакомые в Цитадели, которые могут кое-что посоветовать.       Ширен кивнула ему в знак благодарности и вышла. Она не могла сказать, что осталась довольна этим разговором, все же она простилась с мейстером в куда более мирном расположении духа, чем пришла к нему. Жгучее чувство стыда за собственное невежество и нежелание исполнять свой долг несколько притупилось, и она ощущала себя не такой беспомощной и жалкой в собственных глазах.       Прямо посреди двора — вход в комнаты мейстера был отдельный — она столкнулась с Даарио почти нос к носу. Увидев его, Ширен запнулась, стала как вкопанная и молча смотрела, как он приближается к ней. Несмотря на то, что всю эту луну она прилагала все усилия для того, чтобы не думать о нем, его вид все равно поразил Ширен — это был уже не тот Даарио, что сидел на пиру, разряженный в пух и прах, и не тот, что с таким презрением говорил с ней в спальне. Он похудел и сильно загорел, кожа стала еще смуглее, чем была раньше. Волосы немного отросли, синяя краска с них частично смылась, обнажив природный угольно-черный цвет. Одет он был так же роскошно и кричаще, как всегда, но теперь эта одежда смотрелась на нем как с чужого плеча. Со своей привычной усмешкой он приблизился к ней и коротко поклонился. — Здравствуй, Ширен — она едва не вздрогнула, так как почти забыла, как звучит его голос. — Здравствуй — хрипло ответила она, находя в себе силы кивнуть. — Разве так положено жене встречать мужа после долгой отлучки? — заметил он, приподняв бровь.       Ширен попыталась выдавить из себя улыбку, но ничего не вышло, ее губы дрожали. — Клянусь богами, я не знала — тихо ответила она — Но если бы знала, то… — То что? — Послала бы на поиски, разумеется — уже спокойнее ответила она, беря себя в руки. — Приятно это слышать. — Вы расскажете мне о том, что видели во время вашего путешествия, милорд? — Расскажу, миледи. Но позже. У нас еще будет время поговорить — Он снова кивнул и, уже уходя, добавил — Приходи на закате на учебный двор. — Я приду — ответила Ширен уже ему в спину.       Когда настало время обеда, Ширен осознала, что совершенно не в силах ни с кем разговаривать. К счастью, ей и не пришлось этого делать — сир Аллен болтал за десятерых — уважительно поддакивал сиру Давосу и Даарио одновременно, перемигивался с ее дамами, расточал похвалы искусству повара и вообще оказался незаменимым застольным гостем. Ширен с облегчением уступила ему все светские обязанности хозяйки и молча глотала густую похлебку из толченой репы, лука-порея и зелени со сливками и маслом, в которую полагалось крошить острый овечий сыр и черствый хлеб — это было местное блюдо Штормовых земель, и повар, как она поняла, краем уха слушая чужие разговоры, приготовил его к возвращению лорда. Про себя она удивилась — когда это Даарио успел заделаться ценителем местных яств, но тут же испытала легкий приступ тоски в сочетании со страхом — как многого все же она о нем не знает. Даарио, встретив ее в дверях Большого зала, проводил ее к столу на место рядом с собой, ни словом ни обмолвившись о встрече во дворе и своем обещании рассказать о том, где он пропадал столько времени и что делал. После обеда она тут же удалилась к себе, но надежды побыть одной и как следует обдумать все, что она сказала и услышала сегодняшним утром, в уединении своего солярия, не оправдались: не успела она закрыть за собой дверь, как к ней постучалась служанка, ухаживавшая за леди Морией и спросила, не может ли она ее навестить. Ширен слегка удивилась — жена сира Давоса не любила лишних церемоний и, желая поговорить с воспитанницей, скорее уж пришла бы к ней сама, — и решила не откладывать разговор.       Она застала леди Морию посреди разложенной на кровати одежды, которую она с встряхивала, сворачивала и складывала в дорожный сундук, стоявший тут же рядом, не доверяя это дело служанке. — А, вот и ты, птичка моя! — леди Мория выпрямилась, отдуваясь и уперев руки в боки. — Оставь нас — кивнула Ширен провожавшей ее девушке, и та вышла.       Леди Мория оставила сундук в покое, прошла к столу и села. Ширен налила им обоим вина из стоявшего тут же кувшина в стеклянные стаканы, но ее приемная мать, не успев сделать и глотка, со стуком поставила свой на стол и всплеснула руками: — Уж я этого старого дурня оттаскаю за его седые космы! Прости, милая, но зла на него не хватает!       Ширен с трудом подавила улыбку — даже сердясь, леди Мория все равно была смешной, ее слова никак не вязались с обликом добродушной толстушки. — Как он мог — продолжала она — Ведь это ж под какую беду мог тебя подвести, и муженька твоего, да и нас с ним и с детьми! Тьфу — старуха энергично сплюнула и отпила вина. Ширен продолжала молчать — ее собственный гнев утих, а делиться мыслями по поводу поступка сира Давоса с его женой она не хотела, лучше было подождать, пока леди Мория выговорится и расскажет, зачем она ее, собственно, позвала. Леди Мория еще долго костерила мужа и его глупость, но наконец успокоилась и с улыбкой посмотрела на Ширен: — Я зачем звала-то тебя — ты уж прости старуху, по чину так мне бы следовало к тебе идти, да хотелось поговорить спокойно, а у тебя в покоях и не побеседуешь. Оно и правильно — добавила она — Ты хозяйка, к тебе всякий должен вход иметь, мало ли что случится.       Ширен слегка покраснела, чувствуя в этих словах укор себе, но леди Мория этого не заметила — тяжело поднявшись со стула, она отошла к сундуку и, стоя спиной к Ширен, принялась искать там что-то. Когда она повернулась, в руках у нее было платье из той самой ткани в клетку, которое она шила, сидя у ее постели. — Вот, держи. Будет тебе и от меня подарок на свадьбу.       Ширен встала и зарделась сильнее — на этот раз от радости и благодарности. — Угодила? — Оно чудесное! Леди Мория, спасибо! — Ширен крепко обняла ее и, взяв платье, подошла к зеркалу, приложила к плечам и залюбовалась — и цвета, и узор, и длина, и ширина по плечам — все шилось именно для нее, и подходило к ее вкусам куда лучше роскошных платьев, подаренных на свадьбу королевой, хоть наряды и были прекрасны. Платье было простым и ладно скроенным, и Ширен, еще не надев его, уже знала, что сидеть оно будет как влитое. По вороту оно было вышито мелкими бусинками из серебра и слоновой кости — скромное украшение, какое могла позволить себе и дочь богатого торговца, и жена ленного рыцаря, и которое к ее бледному лицу со следами серой хвори и русыми волосами подходило лучше, чем золото и драгоценные камни. Леди Мория подошла сзади и одобрительно улыбнулась отражению Ширен в зеркале. — Вижу, что угодила. Ну и хвала богам, иголку в руках держать я не разучилась — и девиц твоих тоже кое-чему научила, а то они, честное слово — будто без септы росли, ну ничего не умеют. Ты бы их к делу приставила что ли — найди в деревнях пару девчонок поспособнее и пусть сидят шьют — и им занятие, и тебе польза.        Ширен добродушно усмехнулась этому шутливому ворчанию, а леди Мория продолжала: — Мой тебе совет, девочка моя — надевай его почаще, особенно если тебя должен увидеть муж.       Улыбка сошла с лица Ширен, и она опустила руки вместе с платьем. — Боюсь, моему мужу все равно, в какое платье я одета… Как и то, что под платьем — добавила она совсем тихо.       Ширен, чувствуя, как к горлу подступают слезы, отошла от зеркала положила платье на кровать и долго разглаживала его, чтобы успокоиться, но ничего не выходило. Леди Мория обошла ее, уселась на кровать, и, протянув руку, погладила ее по плечу. Ширен, забыв про платье, села рядом с ней, позволила старухе обнять себя и вдруг горько разрыдалась, спрятав лицо на ее пышной, несмотря на годы, груди. — Не ладится у вас?       Ширен закусила губу и помотала головой — говорить она была не в силах. — Ну, ну, милая… Не плачь, не плачь. Про твоего муженька я тебе вот что скажу — он все ходит, разряженный, точно павлин — Ширен при этих словах даже улыбнулась, настолько точно леди Мория описала манеру Даарио вести себя — только ведь и ты не серый воробушек.       Ширен перестала плакать и подняла лицо, всматриваясь в лицо леди Мории. Та ласково стерла пальцами слезы с ее лица и продолжила: — Ты из тех цветов, что расцветают не весной, а летом. Таким нужна жара и солнце, и в твоем Даарио и первого, и второго хватит с лихвой, даже наоборот — как бы не спалил все вокруг. — Да, только светит он всем, кроме меня — слова прозвучали горько, и Ширен вдруг поняла, что до сего дня не сознавала, как ей горько его равнодушие и пренебрежение. — Вот дурачок — добродушно фыркнула леди Мория — Это ведь только потому, что он тебя как следует не распробовал. Ты ведь Баратеон — а у них кровь горячая и семя крепкое. Бывает, конечно, и по-другому — у твоего отца все в голову ушло, да только потом плоть все равно свое взяла.       Сердце Ширен на миг рухнуло в желудок и забилось. Она помолчала, затем облизнула губы и спросила: — Вы о Красной женщине? — Сама догадалась. — И мне нужно стать такой, как она? Чтобы нравиться ему? — Не такой, нет… — леди Мория ненадолго замолчала, вздохнула, пожевала губами, точно подыскивая слова. — Вот здесь у тебя все в порядке — она ласково погладила Ширен по голове — И здесь тоже — она указала на сердце — А вот здесь — леди Мория кивнула, опустив взгляд — Ты еще дитя, хоть и замужем. Ты у нас всегда была умницей — умнее и меня, и старика моего. Но в постели нужен не ум, а кое-что другое… Чуйка такая женская, манок. Вот против него ни один мужчина не устоит — и не кивай на свое лицо, не в нем дело — добавила она, заметив, что пальцы Ширен по привычке потянулись к обезображенной щеке. — Манок этот у всех есть, такими уж нас боги создали. Только не каждая женщина его находит, а кто нашел — не всякая знает, что с ним делать, вот тут-то ум и нужен, чтобы не натворить бед. — И… — Ширен чувствовала, как лицо заливает краска смущения, но преодолела себя — Где же мне его найти? — Тут у каждой свое средство, милая — вздохнула леди Мория — Одного на всех нет. Для девицы так даже полезно поменьше о себе знать — меньше соблазнов. Но ты уже не девица, так что начинай учиться. Раз ты так любишь книги, то поищи — может какую книгу для этого найдешь. Сама-то я читать не выучилась, но знаю, что пишут всякое — септон вот недавно к нам приезжал помолиться, как раз против таких книг проповедовал, говорил, мол, разврат в них один. А я так скажу — иногда и соленое словцо нужно, если от этого польза будет. Ну, вот и слезки высохли — леди Мория улыбнулась и снова ласково погладила ее по щеке, а потом поцеловала в лоб. Ширен поняла, что разговор окончен, улыбнулась в ответ и встала. У дверей они обе остановились и Ширен спросила: — Когда вы уезжаете, леди Мория? — Завтра, с утренним приливом. — Я велю стюарду дать вам слуг в дорогу. — Не бойся, детка, мой старик уж распорядился. К тому же, море нынче спокойное, доберусь я быстро. — Как жаль, что вы не можете остаться дольше — вздохнула Ширен. — Загостилась я у тебя, пора и честь знать. Дом, небось, слуги в хлев превратили, а ты здесь, я вижу, и без меня справишься. Ну, прощай, милая, и не грусти — леди Мория в последний раз обняла ее, снова поцеловала, и они расстались.       Ширен шла по коридору в свои комнаты, чувствуя, как к глазам подступают слезы, а в левом виске начинается боль, волнами расходящаяся на левую половину головы. Она коротко взмолилась про себя, чтобы по дороге ей никто не встретился, но ее мольба осталась неуслышанной — в солярии ее ждала Юлла Мертинс, вставшая при ее появлении. Ширен, с трудом удержавшись от того, чтобы не скривиться, постаралась улыбнуться ей, задним числом надеясь, что улыбка вышла не слишком кривой. Юлла выглядела встревоженной, глаза у нее были красные, и Ширен уже заподозрила худшее, но девушка протянула ей письмо. Стиснув зубы при новой волне боли, Ширен взяла протянутую полоску пергамента и вчиталась в написанное. Письмо было от лорда Джона, который в весьма суровых выражениях грозился забрать дочь домой, так как в одном из предыдущих писем Юлла проговорилась ему, что в замке нет септы и не служатся службы. Закончив читать, Ширен подняла глаза на свою даму — у той глаза налились слезами. — Я не хочу уезжать отсюда, леди Ширен! Мне здесь нравится, мне хорошо с вами, вы не заставляете меня молиться с утра до вечера. Прошу вас, не отсылайте меня. — Юлла — Ширен старалась говорить потише и подбирать слова — Я не хочу тебя отсылать, мне приятно твое общество, и я рада, что тебе хорошо в Штормовом пределе. Но воля родителя закон, и если твой отец решит забрать тебя домой, то нам придется ему подчиниться. Что же до септы… — лицо Юллы мгновенно вспыхнуло надеждой — Я попробую что-нибудь с этим сделать. Но ничего не обещаю — добавила она, выставив ладонь вперед, чтобы не допустить преждевременных излияний восторга и благодарности со стороны девушки. — Спасибо вам, миледи!       «Если она скажет еще хоть слово, я закричу» — подумала Ширен, но заставила ебе еще раз улыбнуться. — Я напишу вашему отцу через несколько дней, а сейчас, если можно, оставьте меня одну. — Конечно, миледи — Юлла с посветлевшим и более спокойным лицом присела перед ней и вышла, а Ширен, не утруждая себя раздеванием, быстро задернула занавеси на окнах, чтобы не ждать служанку, сняла головную вуаль и рухнула на постель. Последней ее мыслью перед погружением в целительный сон было, как легка была бы ее жизнь, если бы все трудности в ней можно было бы решить горстью золота и росчерком пера.