Сладости и гадости

      Ширен старалась идти плавно, сложив руки на животе, и — в кои-то веки — нравилась самой себе. Подувший с моря ветер, пригашенный громадой башни, слегка пошевелил края ее белого полотняного покрывала и Ширен поправила его рукой, прежде чем выйти из темного прохода между стеной и башней, покрытого аркой, который вел на учебный двор, который был здесь с незапамятных времен.       У края площадки Ширен остановилась, слегка сощурившись от бьющего в глаза красноватого закатного света. Зрелище, которое открылось ей, невольно захватывало дух своей дикой красотой: на небольшом пятачке из утоптанной коричнево-бурой земли в облаке пыли — последние несколько дней стояла почти летняя жара и не было дождей, невиданное дело для Штормовых земель — двумя вихрями носились друг против друга ее муж и сир Аллен, нанося друг другу удары затупленным оружием. Оба были полуодеты: на Аллене была сорочка и простые бриджи из черной шерсти на Даарио — только широкие миэринские шаровары ярко-синего цвета и коричневые поношенные сапоги. Его смуглое поджарое тело блестело от пота, отросшие волосы были заплетены в несколько косиц, завязанных синими полосками ткани и прыгали по плечам в такт его быстрым движениям. Сир Аллен сражался, как и положено вестеросскому рыцарю, мечом, Даарио — аракхом и кинжалом. Ширен успела разглядеть, что это не его обычное оружие с рукоятью в виде сладострастно изогнутой женщины, а другой, попроще. Неужели он позволил затупить свой аракх, задалась она вопросом, но зрелище двух мужчин, то медленно описывающих круги друг напротив друга в ожидании выпада соперника, то быстро схлестывающихся в схватке, было настолько удивительно и захватывающе красиво, что она засмотрелась и забыла обо всем остальном. «Танец рыцарей», подумала она — «Я никогда раньше его не видела и не подозревала, насколько это прекрасно». И в самом деле, как она могла бы оказаться свидетельницей подобного зрелища — в детстве леди Селиса ни за что не пустила бы ее на учебный двор Драконьего камня, где упражнялись рыцари ее отца, сочтя это неподходящим зрелищем для девочки, как и на Стене. На турнирах они не бывали, а потом, когда она жила в Луковом замке, сир Давос прятал ее ото всех, кто мог ее так или иначе узнать — и оказался прав. Стоило им с леди Морией однажды побывать на базаре в Скорбящем, как об этом тут же узнал лорд Варис и ее жизнь изменилась навсегда. Рядом с Ширен стоял маленький Герион Тарт: на плече у него висело полотенце, в руках он держал поднос с кувшином и двумя кубками. Ширен подумала, что для семилетнего ребенка это чересчур тяжелая ноша и посмотрела по сторонам, ища слугу, которому можно было бы это поручить, но никого не нашла и обратилась к нему сама: — Позволь, я подержу это, тебе, должно быть, тяжело. — Простите, леди Ширен — серьезно ответил Герион — Но милорд сказал, что это мой сегодняшний урок — мои руки должны быть сильными, и если я не уроню поднос, то он прикажет сделать для меня щит. — Как скажешь — смиренно ответила она, пряча улыбку — Даарио нашел, чем занять мальчика, внушив, что ему пойдет это на пользу.       Ширен отвернулась от Гериона и продолжила смотреть на мужин — они как раз отдыхали и стояли по краям площадки, тяжело дыша. Даарио заметил ее и белозубо улыбнулся, а Ширен вдруг окатило волной жара, на ладонях выступил пот, краска плеснула на щеки, заставляя покраснеть и смутиться, но она выдержала его взгляд и улыбнулась в ответ, не желая быть неучтивой. Аллен тоже заметил ее и отвесил полушутливый поклон, на который она ответила таким же шутливым реверансом, после чего оба воина отвернулись от нее и снова не видели никого, кроме друг друга.       Схватка длилась недолго — Даарио хитрым обманным приемом, который Ширен больше угадала, чем увидела, крутанулся вокруг соперника и приставил кинжал к горлу сира Аллена, тот попытался вывернуться из хватки, но получил подножку и рухнул на колени в пыль. Даарио засмеялся и протянул ему руку, помогая встать, после чего они поклонились друг другу и подошли к Ширен и Гериону. Даарио протянул руку к кувшину, но Ширен перехватила его: — Позвольте мне, милорд — с этими словами она наполнила кубки, стараясь не пролить ни капли, и поднесла сначала мужу, а затем кузену. — Благодарю вас, Ширен — Аллен отпил вина, поставил кубок обратно на поднос, поблагодарил ее все тем же преувеличенно почтительным поклоном и пошел в оружейную, поигрывая мечом.       Даарио пил вино залпом, не отрываясь, а Ширен смотрела, как капля вина стекает по мокрой от пота щеке и шее к груди, и думала о том, что еще недавно это зрелище вызвало бы у нее отторжение и брезгливость, а теперь она жадно впитывает его глазами, ощущая, как жар внутри становится сильнее. — Спасибо, малышка — отдуваясь, произнес он, ставя кубок на поднос, после чего наклонился и сочно поцеловал ее в щеку. Ширен мгновенно окутали запахи — летнего жара, пыли, свежего мужского пота, вина, его собственный — и колени у нее задрожали так сильно, что она едва не пошатнулась, но все же удержала себя в руках, помня о присутствии Гериона Тарта. — Поужинаешь сегодня со мной? — шепотом спросил Даарио. — Конечно, милорд — так же тихо ответила она, опустив взгляд от смущения. — Хорошо. Я пришлю Джока, он тебя проводит.       С этими словами он легко, как всегда, улыбнулся ей — зубы казались еще белее на смуглом запыленном лице — и танцующей походкой пошел прочь вслед за Алленом. Спустя какое-то время подошел Риккер, забрал у Гериона поднос и передал, что ему пора идти к мейстеру. Мальчик коротко поклонился Ширен, которая едва это заметила, и вприпрыжку побежал к башне, а Ширен все стояла, вновь и вновь переживая этот невинный с виду поцелуй, пробудивший в ней такую бурю чувств и желаний.       Не успела Ширен дойти до дверей в Большой зал, как перед ней, как всегда бесшумно, вырос Джок и с поклоном сказал, что милорд велел ему проводить миледи в его комнаты. Ширен нравился Джок — он был молчалив, хорошо держался, был услужлив без угодливости и сообразителен. Одного у Даарио было не отнять — он разбирался в людях, во всяком случае, в слугах, и глупцов чуял за милю. Понимает ли он ее хоть немного? Сегодняшний вечер, возможно, это прояснит. Ширен почувствовала, что начинает волноваться, но усилием воли заставила себя успокоиться. Это всего лишь ужин — да, в его покоях, а не в Большом зале, как всегда, но это еще ничего не значит. Вспомнился ей и сегодняшний разговор с леди Морией о женской природе — ее туманные рассуждения о «чуйке», которая якобы есть у каждой женщины и которая делает женщину, умеющую ей пользоваться, неотразимой для мужчин. Ширен сомневалась в том, что в ней есть нечто подобное, и еще меньше видела себя в роли опытной соблазнительницы собственного мужа — только на посмешище себя выставит. Но все же этот разговор занозой засел у нее в сердце и протягивал ниточку к тем чувствам, что она сама гнала от себя, и которые с такой силой всколыхнулись в ней сегодня. Размышления Ширен прервал звук открывающейся двери. Джок пропустил ее вперед, поклонился и церемонно возвестил: — К вам леди Ширен, милорд.       Даарио, сидевший у накрытого стола, встал им навстречу и улыбнулся: — Хорошо. Можешь идти. — Милорд — Джок поклонился еще раз и исчез, закрыв за собой дверь.       Успевший умыться и переодеться Даарио выглядел еще больше похожим на павлина, чем обычно: его волосы, уже распущенные, лежали по плечам красивыми сине-черными волнами, в ухе сияла золотая серьга с бриллиантом, окруженном сапфирами. Вестеросский дублет из бархата винного цвета, расшитый серебряным шнуром, дополняли широкие миэринские шаровары из темно-коричневого шелка. Глаза он подвел черной краской, ей же были покрыты ногти, а на пальцах сверкали кольца. Ширен эта варварская роскошь казалась скорее смешной и даже отталкивающей, но в то же время ее приятно удивило, что он так постарался ради нее. Даарио, как и днем во время обеда, взял ее за кончики пальцев, подвел к столу и Ширен удивилась еще раз: не только таланту повара, Эдди Матера, который, по его словам, служил еще ее деду, сколько тому, что Даарио позаботился о столь изысканном ужине. Чего тут только не было: и нежнейшие ломтики жареной на вертеле косули в терпкой подливе, и морковь, тушеная в сливках с пряными травами и изюмом, и яйца, начиненные копченой рыбой, перемешанной с желтком, маслом и перцем, и бульон из цыплят, в котором плавали клецки и шарики мелкого растения, которое тут звали хайгарденской капустой, и даже молодая спаржа, сбрызнутая маслом. Был тут и свежий хлеб, и сладкое — булочки с медом и вишней, вымоченные в вине спелые сливы, начиненные орехами. Самого вина на столе тоже хватало — в большом новом стеклянном штофе, убранном в серебро, плескалось густое и темное красное вино, в другом, поменьше, сияло золотом белое. Слуг не было, поэтому он сам отодвинул для нее стул, нарезал для нее мясо и налил вина в стеклянный стакан, украшенный розочками. Ширен немного смущенно улыбнулась — такая предупредительность со стороны Даарио была ей слишком непривычна. Он тоже коротко улыбнулся и сел напротив, также налив себе вина. Ширен смотрела на него, не прикоснувшись к еде: — Ты обещал, что расскажешь мне о своей поезде по Штормовым землям. Ты пригласил меня именно для этого? — Да, для этого. Но на пустой желудок истории не рассказывают, так что ешь, Ширен.       Она внезапно ощутила сильнейший голод — запахи яств дразнили ее, а рот наполнился слюной. Не заставляя себя ждать, она принялась за еду. Она воздала должное всему — от жаркого и супа до вареных овощей и сладостей. Пила она немного, а вот Даарио не столько ел, сколько закусывал. К концу ужина, почувствовав себя и сытой, и немного захмелевшей, Ширен позволила так же предупредительно проводить к резной скамье со спинкой у камина, а Даарио устроился на такой же напротив, не выпуская из рук стакан с вином, и принялся рассказывать.       Ширен слушала его, только что не открыв рот от удивления и позабыв про усталость и хмель. Даарио рассказывал обо всем, что видел — о людях и дорогах, о скотине и домах, о перелесках, садах, овечьих стадах, речках и о ручьях, о полях и о лесной дичи, о том, как живут люди — ее люди! — и что вообще есть в их владениях. Она слушала и ей постепенно становилось стыдно: еще так недавно она упрекала Даарио в том, что ему нет никакого дела до замка и земель, что он не лорд и не хочет даже попытаться стать им — и вот теперь он ей рассказывает про земли, которыми ее предки владели несколько тысяч лет, и о которых он знает в сто раз больше, чем она — вынуждена был признать Ширен про себя. Ее знания о Штормовых землях и о владениях Баратеонов вряд ли превосходили самые общие сведения наравне с другими Королевствами. В детстве она заучила все это на уроках мейстера Крессена, но Штормовой предел все равно оставался для нее чем-то далеким и непонятным, ее домом был Драконий камень — вот о нем она знала гораздо больше и даже тайком от матери прочитала от корки до корки знаменитую хронику архимейстера Гильдейна о Пляске драконов — леди Селиса, вне всякого сомнения, сочла бы это чтение неподходящим для ребенка восьми лет. Но Драконий камень остался в прошлом, теперь она живет здесь — и здесь должна пустить свои корни, а для этого ей необходимо родить сына — дать наследника угасающему роду Баратеонов, чтобы их жизнь и смерть не оказалась напрасной. — О чем задумалась? — Даарио заметил, что она смотрит не на него, а в огонь. — О том, как много ты знаешь о Штормовом пределе, и как мало я знаю о тебе. — Что ты хочешь обо мне знать?       Ширен подняла глаза на Даарио, перевела взгляд на блестевшую в ухе серьгу и неожиданно сама для себя сказала: — Расскажи о своем детстве. — Зачем тебе это? — Не знаю.       Даарио хмыкнул и пожал плечами, но все же ответил: — Да нечего тут рассказывать. Я родился в трущобах Тироша и жил в нищете, как и все вокруг. Отца я никогда не знал. Моя мать продавала ношеные тряпки другим таким же беднякам, а свой заработок тратила на вино. Когда у нее кончались и деньги, и выпивка, она меня колотила. Когда мне было семь, она меня продала. — Что значит — продала? — перебила Ширен, потрясенная услышанным. — Ты читаешь так много книг, малышка — ухмыльнулся Даарио в ответ — И не знаешь, что в Вольных городах до сих пор существует рабство? В Заливе Работорговцев Дейенерис его уничтожила, но в остальной части Эссоса оно процветает. Да, моя мать продала меня в рабство — так делали все бедняки, когда им нечем было кормить своих детей. Красивые девочки попадали в дома удовольствий, хромые, косые, глупые — на черные работы. А такие как я шли в бойцовые ямы. — Что это? — Это бои, в которых рабы дерутся, а богатые господа и чернь смотрят. На знаменитых бойцах их хозяева зарабатывают горы золота и даже могут подарить такому рабу свободу — если он доживет до времени, когда не может сражаться, и хозяин будет к нему добр. Но чаще их оставляют учить молодняк. Такие бывшие бойцы учили меня. За каждое неверное движение тебя бьют палкой, так что выучился я очень быстро. — Как проходят эти бои? — Самые дешевые, для бедняков — это бои неопытных мальчишек, которые тоже должны отрабатывать свой хлеб. Слабые и больные в них быстро погибают, а те, кто показал себя, живут и учатся дальше. В четырнадцать лет тебя выпускают уже в настоящую бойцовую яму. — С кем ты дрался? — С кем придется — с другими бойцами, с пленниками с других концов света, с дикими зверями. — И вы все сражались только из страха наказания? — Нет. Когда ты привыкаешь к боли, она тебя уже не пугает. Кто-то дрался ради денег, кто-то ради славы, другие — ради любовниц и любовников или во славу богов, которых они почитали. Я дрался просто, чтобы выжить. — И ты выжил. — Да, я выжил. — Твой хозяин освободил тебя?       Даарио засмеялся: — Нет, конечно. Этот жадный ублюдок сделал бы это не раньше, чем я бы превратился в искалеченного старика, который больше не может зарабатывать для него в яме. Я убил его и сбежал через три года после своего первого боя.       Ширен смотрела на Даарио, слушала его рассказ и любопытство боролось в ней с отвращением. Она пыталась представить себе, что это была за жизнь, но не могла. — Как ты попал к Воронам-буревестникам? — Не сразу. Первые несколько дней я грабил людей на улицах, потом решил пойти в охранники или в наемные убийцы к какому-нибудь богатею, но по Тирошу уже пошел слух о рабе, который убил хозяина, и я убрался из города. Прибился сначала к одному наемному отряду, затем ушел в другой, получше — и в конце концов попал к Воронам. Сначала был простым солдатом, потом стал командовать десятком, затем сотней, а потом стал и капитаном. — Как ты встретил королеву? — Ширен сама не знала, хочет ли она знать это, но остановиться не могла. — Мудрые господа Юнкая наняли нас, чтобы защитить город от нее и ее кхаласара. Дейенерис пригласила нас на переговоры, я посмотрел на нее и решил, что хочу служить ей. Ночью я убил двух других капитанов и принес ей их головы. Но это уже другая история. Ты узнала, что хотела, Ширен? — Да — задумчиво ответила она и снова поднесла стакан ко рту, надеясь, что вино заглушит боль и злость, мгновенно вспыхнувшие в ней при упоминании королевы Дейенерис. Неужели он все еще любит ее и предан только ей? Какое ей до этого дело? Почему ей так яростно хочется, чтобы из его голоса исчезла та хрипловатая почти непристойная собственническая нотка, когда он говорит о ней? — Теперь твоя очередь, Ширен. Правда за правду. — Что? — встрепенулась она — О чем ты? — Расскажи мне о своих снах.       Ширен вздрогнула и едва не пролила вино. Она ожидала от него любого вопроса — но не этого. — Зачем тебе это знать? — повторила она вопрос Даарио.       Он пожал плечами: — Просто любопытно. Я еще не видел человека, который бы так сильно пугался снов. Ширен поежилась: очарование вечера — изысканная еда и вино, необычное внимание со стороны Даарио, его словоохотливость и учтивость — все испарилось в одно мгновение точно под дуновением ледяного ветра. Но он был прав: правда за правду. — Что ж, тогда мне придется начать издалека. После смерти короля Роберта Баратеона — теперь его всем полагалось называть «узурпатором», но Ширен махнула на это рукой — мой отец объявил себя законным наследником Железного трона, так как перед смертью лорд Эддард Старк, бывший десницей Роберта, прислал ворона с вестью о том, что дети королевы Серсеи были зачаты ей не от короля, а от ее брата-близнеца. — Надо же, а я думал, только Таргариены женятся на сестрах. — Возможно, они и возомнили себя ими. Так или иначе, король Джоффри был объявлен бастардом, что не помешало матери и деду, лорду Тайвину, короновать его и усадить на трон. Тем временем, мой отец начал войну с Ланнистерами, а чуть позже — и со своим братом лордом Ренли, который тоже объявил себя королем, а потом и с лордом Роббом Старком, который объявил себя королем Севера. Это была Война пяти королей. Мой отец потерпел поражение в битве при Черноводной и отступил на Север к Стене надеясь привлечь на свою сторону нашего короля Джона — он тогда был лордом-командующим Ночного Дозора и считался бастардом Неда Старка. — Я пока услышал только множество имен мертвецов — перебил ее Даарио — А хочу услышать про тебя. — Терпи, раз спросил — коротко ответила Ширен, и он, подняв брови в знак согласия, отпил еще вина. — Леди Мелисандра внушала ему, что на Стене начнется его путь к славе и могуществу, вершиной которого был Железный трон. Я так и не знаю, видела ли она нечто в пламени или же просто лгала ему… Возможно, не послушай отец тогда ее советов — сейчас был бы жив, а моя судьба была бы совсем другой. — И тебя, конечно, не выдали бы за безродного наемника из Эссоса — ухмыльнулся Даарио.       Ширен несмело улыбнулась в ответ, не понимая, шутит ли он или злится, и решила вернуться к своему рассказу.  — На Стене он помог королю отбить атаку огромного войска одичалых, а леди Мелисандра устроила выгодный брак его родственницы с одним из вождей одичалых, которые пожелали перейти Стену и заселить пустующие земли на Севере. Я помню эту свадьбу — улыбнулась Ширен — Отец взял нас с матерью с собой на Стену, и она разрешила мне посмотреть обряд. Невеста была выше жениха, и в черном, а он — в белой шерсти и бронзовых доспехах. Леди Мелисандра заставила их перепрыгнуть через костер… На всех были шубы, а на ней — только тонкое шелковое платье, точно холод был ей нипочем.       На несколько мгновений Ширен замолчала, бездумно глядя на игру пламени в камине, но затем очнулась от оцепенения, сделала глоток и продолжила: — На Севере в то время царило беззаконие: Тайвин Ланнистер руками предателей Фреев заманил и убил Робба Старка и его мать прямо на свадебном пиру его дяди и своей дочери. Власть на Севере захватили Болтоны — бывшие знаменосцы Старков, из которых самым свирепым и беспощадным был Рамси-бастард, сын лорда Русе. Он занял Винтерфелл, родовую твердыню Старков, и мой отец поклялся отвоевать его, а оттуда начать завоевание остальных королевств. Перед битвой много дней подряд мела метель, у нас пали все лошади, а едва ли не половина войска умерла от голода или разбежалась. Не знаю, что насоветовала моему отцу леди Мелисандра, но он проиграл и был убит — Ширен снова замолчала, не зная, что чувствует при мысли о смерти отца — Наутро мы проснулись в разоренном лагере. Почти все слуги разбежались, забрав с собой все, что могли — одежду, еду, деньги, даже дорогие шелковые ковры, которые моя мать везла с собой с Драконьего камня — Ширен мрачно улыбнулась — Но это их не спасло. Позже мы видели их, заплутавших и замерзших насмерть в пятидесяти шагах от лагеря и прижимающих к себе эти ковры.       Сир Давос, который был десницей моего отца, понял, что здесь нам грозит верная гибель и решил, что чем быстрее мы проберемся к ближайшему порту и оттуда отплыть на Драконий камень или в Штормовой предел, тем лучше. В одном сапоге у него было припрятано золото, в другом — кинжал. Мы собрали все остатки еды и вина, какие смогли найти и двинулись вперед — я, моя мать, ее преданная служанка и сир Давос. Никто из нас не знал Севера толком. Мы шли, избегая дорог, чтобы не попадаться на глаза людям Болтонов или просто недобиткам, мерзли, голодали. Наконец, в один из дней служанка моей матери — Ноэми, так ее звали — не выдержала, начала рыдать и на коленях умолять оставить ее здесь, что она больше не может идти и пусть ее лучше бросят здесь на съедение диким зверям. Моя мать надавала ей пощечин и велела замолчать и делать, что велено, но ночью Ноэми все равно сбежала с мешком еды… Мы ее так и не нашли. — Жаль, если ее смерть была быстрой. — Возможно — кивнула Ширен — Но во сне я вижу не ее и не тех других слуг, что погибли до нее. Я вижу свою мать. — Она тоже погибла в снегах? — Да… Но не от холода.       Ширен на несколько мгновений прикрыла глаза, собираясь с силами, и заставила себя продолжить: — Когда Ноэми сбежала вопреки запрету — я не знаю, что случилось, но моя мать, кажется, впервые поняла, что она больше не королева, а нищая вдова изменника, бредущая по северной глуши в обществе ребенка и бывшего контрабандиста. Может быть, она сошла с ума тогда, а может быть, давно была безумна, я не знаю. Я не сказала, что она тоже поклонялась Владыке света, чуть ли не более истово, чем мой отец? — Та красная жрица и ее трахала? — Нет. Но мать все время смотрела в огонь, надеясь увидеть там знамения от бога. На следующую ночь она разбудила меня и заставила идти с ней и не шуметь, чтобы не разбудить сира Давоса. Мы спали в одежде, чтобы не замерзнуть насмерть, так что одеваться мне не пришлось. Мать взяла меня за руку и повела в сторону от нашей палатки к маленькому леску. Там она заставила меня ломать тонкие ветки и таскать хворост. Я даже вспотела от этого, как сейчас помню. Когда у нас собралась целая гора, мать сходила к нашему костру за головней и достала мех с вином и небольшую плошку сала, которую почему-то не украли слуги — мы пили каждый день по глотку для поддержания сил, а салом смазывали руки и лицо, а в остальном обходились водой из снега. Она полила кучу хвороста вином, намазала салом лицо и руки и мне, и себе, остаток размазала по одежде, а потом… Потом она взяла меня за руку и потащила к нему, бормоча что-то про жертву, которая должна умилостивить Владыку. Я… — Ширен подняла глаза на Даарио, не замечая, что губы у нее дрожат, а в глазах слезы — В тот миг я не понимала, что происходит, но мне вдруг стало очень страшно, я стала кричать, вырвалась и побежала обратно к палатке. Я сумела разбудить сира Давоса, и тут мы оба услышали крик… Нет. Не крик, а вой. Так кричит животное, а не человек. Мы бросились обратно к лесу, и… И там я увидела ее. Я не знаю, было ли дело в вине, жире или еще в чем-то, но… Сир Давос попробовал сбить огонь, но пламя уже слишком разгорелось, и он прижал меня к себе и закрыл мне уши руками, чтобы я не слышала, но уйти оттуда мы были не в силах. Я чувствовала на своих щеках жар огня, он был каким-то странным, противоестественным. Возможно, моя мать получила ответ на свои молитвы… — Так вот что тебе снилось. — Да — Ширен помолчала, отпила вина и продолжила — Когда все кончилось, сир Давос отвел меня к палатке и велел сидеть там, а сам похоронил мою мать — точнее, то, что от нее осталось, и мы продолжили путь вдвоем. Я не помню, как мы добрались до Мыса гнева. Потом он рассказывал мне, что первые несколько дней я не разговаривала, а потом вела себя странно, точно деревянная кукла — делала, что велено, но, когда мы останавливались, сидела неподвижно, точно неживая. А когда мы прибыли в Луковый замок — начались сны. Каждую ночь. — Ширен посмотрела Даарио прямо в глаза: Я не просто вижу, как моя мать сжигает себя во имя Владыки света. Я слышу ее крики, чувствую во рту этот запах… — Запах горящей плоти. Да, его ни с чем не спутаешь.       Ширен кивнула. — Сначала сны были каждую ночь, как я и сказала. Я просыпалась с криками и плачем, поэтому леди Мория стала брать меня в свою постель и успокаивала меня, гладила по голове и поила травяными отварами. Потом сны стали реже и наконец почти совсем пропали. — Тогда почему этот сон приснился тебе в гостинице? — Теперь я вижу их, если сильно встревожена или огорчена, но, к счастью, не каждый раз. — Вот как. Что же встревожило тебя в тот раз? — Дорога. Гостиница. Ты. — Я? — Конечно. Я совсем не знала тебя тогда и не привыкла спать с мужчиной в одной постели. — А я не привык спать с женщиной, которая просыпается среди ночи с криком, будто ее режут. — Но ты же меня и успокоил. — Правда? Я уже не помню. — Правда — улыбнулась Ширен — Ты налил мне вина и положил ладонь на лоб, после этого я сразу заснула и крепко спала до утра. — Так вот что тебя успокаивает — вино и мои руки? Я привык думать, что они действуют на женщин иначе.       Рассказ утомил Ширен, и она обессиленно откинулась на спинку скамьи. Даарио встал, забрал у нее стакан, наполнил его вновь, вернул и вдруг снова, как тогда, положил руку ей на лоб, а затем на затылок и прижал ее к себе. Ширен благодарно улыбнулась и закрыла глаза, чувствуя, как от его тепла становится легче, хотя невыплаканные слезы все еще жгли глаза. Блаженство длилось недолго — Даарио убрал руку, но вместо того, чтобы вернуться на свое место напротив, сел рядом. Ширен открыла глаза и встретила его взгляд — без привычной насмешки или гнева, необычно серьезный. — Мы плохо расстались — наконец заговорил он — Но я думал о тебе, пока путешествовал, и о том, что сказал и сделал. И мне жаль, что так вышло. Ты простишь меня?       Ширен снова замолчала, глядя в огонь. С их ссоры прошла уже целая луна. Забота леди Мории если и не исцелила полностью нанесенную его равнодушием и потерей ребенка рану, то заметно приглушила боль. Простила ли она его? Скорее да, чем нет. Но, возможно, рубец от нее останется у нее на сердце навсегда. — Полагаю, я должна — медленно произнесла она – Мы, Баратеоны, скоры на гнев, но не всегда на милость. Во всяком случае — добавила она, чтобы смягчить ответ — Я очень хочу этого. Ты когда-то сказал, что мне опасно делать тебя своим врагом, но я никогда этого не желала. Жить в одном доме, ненавидя друг друга — тяжело, даже если это огромный замок. — Пока мне довольно и этого — Даарио снова белозубо улыбнулся и поднял свой стакан — За нас. — За нас — ответила Ширен и выпила, чувствуя, как по ее телу от этого короткого «нас» снова пробежала быстрая, но приятная теплая волна. Они оба выпили до дна, и Ширен почувствовала, что ее клонит в сон. Ее подавленный зевок не укрылся от Даарио — тот встал и протянул ей руку со словами: — Час уже поздний, жена. Идем, я провожу тебя.       От его покоев до ее идти было не так уж долго, но чем быстрее они приближались к ее спальне, тем сильнее нервничала Ширен. Что значит это провожание? Он останется? Хочет ли она этого, готова ли к тому, чтобы снова разделить с ним постель? Если да, то как это будет после всего, что случилось, включая сегодняшний ужин? Хмель и сонливость исчезли без следа, сердце билось быстро и часто, колени дрожали. Она не знала, чего в этом волнении больше: опасения или предвкушения. Но и то, и другое в конце концов, оказалось напрасным: доведя ее до двери, Даарио остановился, поднес ее руку к лицу, поцеловал ладонь и со словами: — Спокойной ночи, малышка — исчез во тьме коридора, так быстро, что она даже не успела ничего ответить.