Коль будет их удел таков

Вэнь Цин возилась с кашей без охоты, но со сноровкой. Вэй Усянь попробовал было сунуть в варево немного специй, но Вэнь Цин тут же ткнула пальцем сперва в малыша А-Юаня, потом в завёрнутого в два одеяла больного в углу пещеры. — Ты что же, уморить их собрался? Вэнь Цин обладала ужасным характером потомственного лекаря, а её клан уделял много времени физическому развитию и военной подготовке. Она могла постоять за себя и неплохо справлялась в тот день, когда войска четырёх орденов захватили её дом. Рука у неё была тяжёлая, глаз — верный, а деревянную ложку она держала, как меч — боевым хватом. Вэй Усянь вздохнул и спрятал специи обратно в мешочек. Шёл пятый день, как они обживались на Луаньцзан. Ладони Вэнь Цин огрубели, лицо казалось осунувшимся, а кожа загорела под солнцем. Вэй Усянь гнал Вэней безо всякой жалости: они шли, пока могли передвигаться, позволяя себе лишь несколько часов передышки перед рассветом. На мечи не становились: Вэй Усянь не мог этого сделать, а у вытащенных им из загона людей попросту не хватало сил. Год назад он сам придумал разновидность барьера, которую четыре клана использовали для таких загонов. В сущности, это была всё та же иссушающая ци печать, только более мощная, долговременная и... неприятная. Она предназначалась для удержания пленных, которых целесообразнее было сначала допросить, и Вэй Усянь меньше всего задумывался об удобстве врагов. К тому же барьер вовсе не предусматривал, что людей будут держать в нём сутками. Вэй Усянь и вообразить не мог, что кто-то додумается сунуть в загон годовалого ребёнка или древнюю старуху. В угаре первых дней после ухода — бегства — Вэй Усянь не слишком задумывался о том, что будет делать со своей добычей. Однако стоило остановиться и перевести дух, как на него навалились проблемы, которые он не умел и не хотел решать. Вэнь Цин, полумёртвый Вэнь Нин с отбитым Цзинями нутром, малыш А-Юань, его измученные родители и Восьмая бабка нуждались в пище, лекарствах и крыше над головой. Почти всех своих мертвецов Вэй Усянь уложил в каком-то овраге на вторую же ночь — было до слёз жалко, но покойников всегда было можно поднять новых, а такое количество нежити нипочём не получилось бы спрятать от людских глаз. Нечего было и думать найти надёжное укрытие в охваченном войной краю, и Вэй Усянь не придумал ничего лучше, чем увести Вэней в единственное место, куда ни их родичи, ни прочие ордена не сунулись бы, хорошенько прежде не подумав, даром что Илин находился под боком у Цишаня. В место, которое и в мирные-то времена не имело доброй славы. Луаньцзан, огромный могильник, никак не мог служить домом для живых людей. Даже полсотни человек стали бы для его бесплодной почвы непосильным бременем — но десяток, оберегаемый сильным тёмным адептом, мог затеряться среди чёрных скал на месяцы, если не на годы. Кроме того, Луаньцзан была подходящим местом, чтобы перевести дух и подумать о будущем. Пусть эта ветвь семьи занималась лекарским делом, но вернувшись в Безночный Город, они стали бы лечить врагов Вэй Усяня. Возвращать в строй бойцов, которые, быть может, нанесут удар по Цзян Чэну, Цзинь Цзысюаню и остальным. Оставить их здесь, в тылу, было равносильно убийству. Ни отпустить, ни удержать, ни убить... Вэй Усянь понятия не имел, как долго ещё сохранится нынешнее положение дел. Он действовал импульсивно, поддавшись мольбе Вэнь Цин — но он был слишком многим ей обязан, чтобы не внять этой мольбе. И даже подумать не мог, что ему не отдадут нескольких недобитков — чего-то же его заслуги на войне стоили?.. Оказалось, нет. Но отвернуться от Вэнь Цин и Вэнь Нина Вэй Усянь не смог. Чему в Пристани Лотоса никогда не учили, так это не оплачивать долгов. Единственное, о чём он жалел — что не успел толком объясниться с Цзян Чэном... — Молодой господин Вэй, — Вэнь Чжимин переминался с ноги на ногу у входа в пещеру, нерешительно заглядывая внутрь. Вэнь Цин, не дожидаясь просьбы, взяла у него из рук глиняную миску (доставшуюся им примерно тем же способом, что и осёл, бродящий снаружи и поедающий чёрные, страшноватые на вид побеги здешней травы) и ловко зачерпнула варева из котла. Вэнь Чжимин скованно поклонился, забрал еду, врученного ему сонного А-Юаня и поспешил сбежать. Он вообще был не то что робкий вроде Вэнь Нина — пугливый, и тем раздражал Вэй Усяня ещё сильнее. По пути на Луаньцзан Вэнь Чжимин тащился то впереди всех, то сильно позади, лишь бы подальше от страшного тёмного заклинателя и ужасных мертвецов. Если бы Ся Янь не выбивалась так из сил, он бы, наверное, и от ослика отказался. Родители малыша А-Юаня оказались парой не просто молодой — юной. Вэнь Чжимину было, должно быть, лет семнадцать. Вэнь Цин и Вэнь Нину он приходился двоюродным братом по отцу. Его тоненькая шестнадцатилетняя жена была родом из какого-то мелкого приграничного клана, ну а Восьмая бабка главной семье ордена вообще доводилась седьмым птичьим молоком на рисовом отваре и в плену оказалась потому, что гостила у родственников, когда началось наступление на Цишань. Все подробности семейных связей Вэй Усянь узнал от этой самой бабки, которую последние сутки пути нёс на спине. Идти она не могла, но наездница из неё вышла лихая, а собеседница неутомимая. Вэнь Чжимин с ребёнком и женой держались в стороне, потому что двое лютых мертвецов, оставленных Вэй Усянем как раз для этой цели, тащили носилки с Вэнь Нином — в пути тому сделалось совсем худо. У Вэнь Цин не было сил его лечить, но она всё равно упорно шла рядом с носилками, держала брата за запястье, то ли отслеживая пульс, то ли пытаясь вливать ци по крохам, и на ходу растирала и разжёвывала какие-то листья и коренья, прикладывая их к ранам. Потом Вэй Усянь украл осла — лошадей в мелком поселении, подвернувшемся им по дороге, попросту не оказалось, — и дело пошло веселей. В отличие от родственницы, Вэнь Цин о прочих членах своего семейства говорила неохотно и мало. Впрочем, Вэй Усянь и сам понимал, что к чему: наверняка сбежавших во время штурма было куда больше, чем тех, кто попался в плен. Военные действия наконец-то перешли на земли Цишань Вэнь, и у этого были свои последствия, как хорошие, так и дурные. Можно было не церемониться ни с едва засеянными полями, ни со здешним людом, но и поддержка от местного населения сошла на нет. Не Минцзюэ, привыкшего, покуда бои велись в Цинхэ, получать точные и подробные сведения о передвижениях противника, это изрядно злило. Но тут ничего было не поделать: Цишань принадлежал Вэням, они жили тут поколениями, строили дома, знали местность как свою ладонь и набирали слуг из окрестных деревень. Наверняка в поместье Вэнь Цин был тайный ход на случай опасности. Попытка выследить беглецов ничего бы не дала, как когда-то не увенчались успехом усилия Вэнь Сюя, пытавшегося изловить Лань Сичэня в Гусу, или Вэнь Чао, упустившего Цзян Чэна и Вэй Усяня в Юньмэне. Поди сыщи лису в её норе! Сейчас Вэнь Цин, присев возле брата в углу, пыталась его покормить. Вэнь Нину становилось то хуже, то лучше, он всё время спал и почти не разговаривал. Прежде чем Вэй Усянь успел добраться до загона, люди из Цинхэ Не и Ланьлин Цзинь хорошенько его отделали, срывая зло: в бою бесполезный тихоня схватился за лук, и оказалось, что робость мешает ему стрелять только по соломенным мишеням. Вэй Усянь немного понаблюдал за Вэнь Цин, вздохнул и пошёл к выходу из пещеры. Остановившись под нависающим каменным козырьком, он высунул голову и принялся жадно вдыхать влажный, тяжёлый от тёмных миазмов воздух. Правда заключалась в том, что ему было худо среди этих, в сущности, чужих и раздражающих людей, за которых он был вынужден нести ответственность. И он скучал по Цзян Чэну... — Не выйдешь? — спросила Вэнь Цин у него за спиной. Вэй Усянь не вздрогнул и не стал оборачиваться, хотя она подобралась совсем близко. — Не хочу, — он поморщился. — Если выйду, наверняка на кого-нибудь наткнусь. Вэнь Цин хмыкнула. — Вэнь Чжимин? — Обмирает, как птица перед змеёй, а от его жены я за всё время не слышал и десятка слов. Они меня боятся. — Восьмая бабушка? — Её боюсь я. — А-Юань? — Капризничал с утра. Его родители совершенно не умеют о нём заботиться. Вэнь Цин приподняла бровь. — Осёл? — Лучший из возможный вариантов, — согласился Вэй Усянь, и Вэнь Цин тихо рассмеялась. В его воспоминаниях она была суровой, резкой женщиной, хотя лучше всего он запомнил прикосновения. Если бы Вэй Усяня спросили, он бы не смог назвать цвет её глаз, однако тело всё ещё помнило ощущение от её пальцев на коже. Два дня и две ночи его жизнь и смерть была в её руках... а после всё изменилось безвозвратно. Глаза у Вэнь Цин оказались тёмно-зелёные, как хвоя, такие же, как у брата. И так же, как у брата, ресницы ложились на щёки, задевая нежную кожу, когда она опускала веки. Она была единственным человеком, с которым Вэй Усянь мог поговорить здесь и которого не хотелось избегать. Ещё он охотно возился с ребёнком — будь А-Юань постарше ещё хотя бы на год, а лучше на два, Вэй Усянь, пожалуй, проводил бы с ним всё своё время. Благо полуторагодовалый малыш и так то и дело оставался на попечении Вэнь Цин — Вэй Усяню иногда казалось, что бестолковые родители способны забыть его под любым кустом. Но пока что А-Юаню нужна была нянька, а не собеседник, так что Вэй Усянь лишь убаюкивал его с помощью Чэньцин, если бродящая у подножия Луаньцзан нечисть начинала реветь слишком уж громко. Вэнь Нин также мог бы стать отличной компанией, не спи он целыми днями под воздействием лечебных трав. Влажный воздух за порогом пещеры сгустился ещё больше, и наконец пошёл дождь — редкий, мелкий и холодный. Влажная взвесь превратилась в туман, затянув всё на расстоянии десятка шагов непроницаемой молочной пеленой. — В любом случае, делать снаружи тебе нечего, — сказала Вэнь Цин, плотнее заворачиваясь в заметно обтрепавшееся ханьфу. — Сейчас ты способен напугать до упокоения не только Вэнь Чжимина, но и своих мертвяков. — Ложь, — буркнул Вэй Усянь. — Я один из самых очаровательных людей, которых я знаю. Вэнь Цин выразительно дёрнула его за прядь, выбившуюся из неряшливой копны, которую он уже давно не пытался стягивать в хвост или убирать в пучок. Порыв ветра швырнул в пещеру пригоршню ледяных капель, заставив Вэй Усяня попятиться. — Идём, — сказала Вэнь Цин. — А-Нин спит, А-Юань с бабушкой, в такую погоду нам никто не помешает. — Это непристойное предложение? В ответ она выразительно показала Вэй Усяню сначала кулак, а затем зажатый в нём гребень. Подальше от входа, возле самодельного очага, было теплее. Вэнь Цин взялась за гребень с суровой деловитостью опытной кошки, поднимающей на ноги уже не первый косматый выводок: видимо, ей частенько приходилось причёсывать Вэнь Нина в детстве. А может, и не только в детстве. Среди вещей, которые Ся Янь протащила через пол-Цишаня до самого Илина, оказалось небольшое зеркальце в медной оправе. Под каким предлогом Вэнь Цин забрала его себе, Вэй Усянь не знал, но сейчас оно было здесь, надёжно закреплённое на низком каменном карнизе, опоясывающем пещеру по всей длине. Должно быть, когда-то вода пробила себе путь через скалы, а здесь находилось русло. Отражение в зеркале расплывалось, принимая искажённые формы. Вэй Усянь отвёл взгляд, посмотрел снова. Он нечасто разглядывал себя в последнее время. В общем-то, ни разу. Человек в зеркале выглядел на двадцать, а может, и на двадцать пять лет. Юношеская округлость, до сих пор свойственная его ровесникам — Не Хуайсану, Цзинь Цзысюаню и даже Цзян Чэну — сошла с лица, оно вытянулось и стало резче. Чуть впалые щёки делали скулы только острее. Удивительно, что Цзян Чэн сразу же узнал его, когда Вэй Усянь впервые появился на людях после Луаньцзан. Глаза остались сизо-серыми, как голубиное перо или древесный дым, но теперь они лихорадочно блестели от недосыпа и поэтому казались светлее. Вэй Усянь отвернулся. — Не вертись, — Вэнь Цин легонько дёрнула его за волосы. — У тебя, похоже, большой опыт, — сказал Вэй Усянь, желая отвлечься. — Ты причёсываешь Вэнь Нина? — Мой брат не слабоумный и не безрукий, чтобы нуждаться в подобном присмотре! — Вэнь Цин выглядела оскорблённой. — Э-э-э... я просто хотел сказать, что у тебя хорошо получается причёсывать мужчин, дева Вэнь, — Вэй Усянь не успел прикусить язык. Но Вэнь Цин не оторвала ему голову и даже не оставила лысым. Только склонилась ниже, сосредоточившись на спутавшейся в колтун пряди. — Дева Вэнь? — нерешительно позвал Вэй Усянь. — Я приношу свои извинения. — У главы клана, — одновременно с ним заговорила Вэнь Цин, и Вэй Усянь осёкся, — часто болит голова. Это не хворь, от которой спасают иглы или снадобья, лишь благовония ненадолго помогают. Я никогда не видела, чтобы у кого-то была настолько чувствительная кожа головы. Он не позволяет прикасаться к волосам или причёсывать себя никому — ни слугам, ни своим женщинам, ни даже сыновьям. Но мои руки он переносит чуть легче, так что мне часто приходилось заниматься этим, когда мы с Вэнь Нином жили в Безночном Городе. Неосторожное движение гребня могло вызвать у главы настоящую вспышку ярости, и когда я предложила свои услуги, других претендентов на эту работу не нашлось. — Вот почему он не использует заколку, — ошеломлённо пробормотал Вэй Усянь. Мысль, что Вэнь Жохань мог нуждаться в том, чтобы кто-то помогал ему управляться с волосами, что он любил благовония и раздражался от чужих прикосновений, почему-то показалась невероятной. Как будто Вэнь Жохань был... ну. Человеком. Не только чудовищной и далёкой силой, растоптавшей жизнь Цзян Чэна, шицзе и самого Вэй Усяня. — Да. Глава Цишань Вэнь носит только налобное украшение вовсе не из-за презрения к правилам. Готово. Вэнь Цин отступила на шаг и окинула взглядом свою работу. Вэй Усянь завертел головой, разглядывая себя в зеркале. — Благодарю за твои усилия, дева Вэнь! — Не столь уж были велики усилия, — Вэнь Цин наморщила нос и фыркнула. — Я и устать не успела. У главы Вэнь волосы вдвое длиннее и куда гуще! — Эй! — Вы всегда можете рассчитывать на мою помощь, молодой господин Вэй. — Возьми свои слова назад! Назад! — ...Мне это совсем не трудно.

***

Башня Золотого Карпа жила ожиданием вестей, деловитым бряцанием оружия и тихим перезвоном монет. С каждым днём, по мере того, как возрастали траты, почтенный свёкор мрачнел всё больше и всё раньше уходил по вечерам в свои комнаты — иногда не дождавшись даже окончания ужина. Письма приходили без перебоев, и Сюань-гэ добросовестно зачитывал их Цзян Яньли (а те, что зачитывать было нельзя из-за запрета отца, пересказывал ей шепотом под расшитыми золотой нитью покрывалами). Новости были разные: от забот Не Минцзюэ, разбившего наконец постоянный лагерь у реки и теперь изводящегося в попытках просчитать стратегию Вэнь Цзинлю, до слухов про участившиеся нападения тёмных тварей. Последнее удивительным не было: во времена бедствий и войн нечисть всегда плодилась с невиданной скоростью. Поэтому особого внимания на эти вести не обращали. Потом, когда будет одержана победа, настанет время для ночных охот или даже облав совместными силами, а до тех пор простому люду придётся уповать на милость Небес, запирать двери покрепче да молиться Будде. Даже Цзинь Цзысюань признавал, что сейчас был неподходящий момент, чтобы дробить силы. Цзинь Гуаншань же просто пожал плечами и велел поднять цены на обереги и защитные талисманы. Он медлил отпускать сына из Ланьлина, хотя Цзинь Цзысюань давно должен был сменить двоюродного брата при Не Минцзюэ. Цзян Яньли и беспокоилась из-за этого, и радовалась. Постыдно было отнимать минуты счастья за счёт других людей, но стоило ей прикоснуться к Сюань-гэ, и всякое сожаление улетучивалось. Правда, прямо сейчас Цзян Яньли не то чтобы к нему прикасалась. — И что же наследник Ланьлин Цзинь имеет против правил, принятых в Пристани Лотоса? — нависать над Цзинь Цзысюанем было нелегко, но невысокая скамеечка, на которой обычно сидела наперсница госпожи Цзинь и на которую теперь ловко вскочила Цзян Яньли, немало в этом помогала. Ещё труднее оказалось придать голосу вкрадчивые интонации. Но в конце концов, Цзян Яньли была родной дочерью Юй Цзыюань из Мэйшаня и выросла вместе с А-Сянем и А-Чэном! На кону стоял вопрос фамильной гордости. В воспитании вместе с братьями были свои преимущества. Вэй Усянь бесчисленное количество раз зажимал в углу хорошеньких цветочниц и лавочниц, а Цзян Чэн с молоком матери впитал наследственный талант нависать над кем угодно. Цзян Яньли широко улыбнулась и опёрлась руками о стену по обеим сторонам от головы Цзинь Цзысюаня. — Я приношу свои нижайшие извинения деве Цзян! Несомненно, обычай плавать нагишом в лотосовых прудах на рассвете не подразумевает ничего оскорбительного, — он запнулся, задыхаясь, когда Цзян Яньли придвинулась ближе, навалившись на его плечо мягкой грудью. Цветочницы и лавочницы А-Сяня в этот момент начинали хихикать, прикрывая лица рукавами, а жертвы А-Чэна — лепетать мольбы о пощаде. Тонкая молочная кожа на скулах Цзинь Цзысюаня вспыхнула ярко-розовыми пятнами, и Цзян Яньли прижалась к ней губами, больше не сдерживая восхищённый смех. — Ах, Сюань-гэ, но мы делали это только один раз в году! И А-Сянь с А-Чэном оторвали бы ноги всякому, кто вздумал бы приблизиться к той заводи, где купались мы с матушкой. Это ведь праздник, а Юньмэн Цзян тесно связан с рекой. Суметь подсмотреть за чужим купанием в ночь двойной восьмёрки — значит приманить к себе удачу. Это признак удали, которым потом хвастаются весь год. Даже отец следовал обычаю... и иногда позволял подглядеть за собой ныряльщицам и рыбачкам. Цзинь Цзысюань обхватил Цзян Яньли за талию и легко снял со скамьи, не торопясь ставить на пол. Она послушно обвила руками шею мужа, тихонько подышала ему в ухо. Оно было изящное, как перламутровая раковина — он весь был бледный и изящный, и когда Цзян Яньли впервые увидела наследника Ланьлин Цзинь на корме украшенной парчовыми драпировками лодки, то совсем перестала возражать против предстоящей помолвки... — О чём ты думаешь, драгоценная госпожа? — тихо спросил Цзинь Цзысюань. — О том дне, когда ты вместе со своим отцом впервые приплыл в Пристань Лотоса, — Цзян Яньли склонила голову ему на плечо. — Мне было тринадцать лет. — Да. Я помню. В дверь осторожно постучали. — Молодой господин? Молодой господин, вы здесь? Цзинь Цзысюань со вздохом разжал руки. — Входи. Адепт проскользнул в приоткрытую створку и почтительно протянул уже распечатанное послание, не поднимая глаз от пола. Цзян Яньли порадовалась, что горящие щёки можно списать на духоту. — Срочные вести от главы Не. Цзинь Цзысюань принял послание, обеспокоенно нахмурившись. — Отец уже читал? — он развернул письмо, пробежался глазами по строкам, вернулся к началу и прочитал снова, уже медленнее. — Что за чушь? — Именно поэтому глава Цзинь и послал за вами, — адепт снова поклонился. — Он велел узнать, э-э-э, не водилось ли в последнее время за главой Не странностей. Заклинатель мялся и осторожничал, но Цзян Яньли и так догадалась: почтенный свёкор, вероятнее всего, не выбирая слов вопросил, не спятил ли Не Минцзюэ со своей саблей окончательно. — Какой ещё мятеж близ Илина? — оторопело проговорил Цзинь Цзысюань, перечитывая послание уже в третий раз. — Сюань-гэ, позволь мне? — муж безропотно вложил письмо в протянутую руку Цзян Яньли. — Бред какой-то. Может, Не Минцзюэ действительно нуждается в отдыхе? Отец должен уже отпустить меня наконец — новые талисманы и оружие давно готовы, наши люди успели подлечиться, да и Цзинь Цзысюнь постоянно жалуется на тяготы. — Это не мятеж, — тихо перебила Цзинь Цзысюаня Цзян Яньли. — Видишь? Здесь написано — «близ Илина дрожала земля и постройки рушились, и множество людей пострадали». Не Минцзюэ имел в виду именно то, что написал. — Она покачала головой, проводя пальцами по строкам. — В Цишане и у его границ происходит что-то дурное. Цзинь Цзысюань торопливо выхватил послание, отыскал указанную Цзян Яньли фразу. — Землетрясение? — И нечисть, — она взяла мужа за руку, зябко прижалась, не обращая внимания на постороннего. — Все эти твари, лютые мертвецы, озлобившиеся духи... Помнишь, Цзян Чэн писал про гулей? — Откуда там гули, ведь рядом нет воды? — пробормотал Цзинь Цзысюань, озадаченно потирая лоб. — Именно. Гули — это Юньмэн, Гусу, Молинь... там, где большие реки и часто бывают паводки. Но ведь главе Не пришлось специально отводить людей из прежнего лагеря, чтобы добраться до водоёмов... Цзинь Цзысюань уже торопливо ворошил переписку у себя на столе, нетерпеливо отбрасывая ненужное и отбирая все донесения о нечисти за последний месяц. — А-Ли... я пойду к отцу. И после этого мне придётся вернуться на войну. — Да, — Цзян Яньли присела на стул, наблюдая за его движениями. У неё кружилась голова. «А-Сянь, пожалуйста, появись. Ты очень нужен мне... нам. Там, на войне. Очень».