Коль будет их удел таков

А-Цуну шёл седьмой год, когда матушка покинула клан. После шептались: её покои были пусты, когда поутру прислужница пришла будить госпожу, и холодна была постель, а двери на террасу — распахнуты настежь. И ещё: вечером к госпоже пришёл глава и повесил жену на потолочной балке своими руками, а на рассвете её вынесли прочь, завёрнутую в циновку. И ещё: госпожа благополучно достигла отчего дома и была так рада, что разом исцелилась от болезни и не пожелала больше даже шагу ступить за его порог. Спустя полгода в резиденцию доставили футляр. В нём прятался не артефакт, не древний меч или иное оружие, что приличествовало бы прислать в дар сыну, а девичья диадема из тонких, как паутинка, переплетённых между собой золотых нитей. Не считая имени, это было всё, что А-Цун получил от своей матери. Больше она никогда не тревожила орден — ни своим присутствием, ни даже письмами. На двенадцатый день рождения А-Цуна старший брат поймал его и ещё двух их кузенов пьяными от тайком купленного в нижнем городе вина. Чем закончилась заданная мальчишкам трёпка, знал доподлинно только глава клана, но спустя полгода А-Цун получил право использовать имя в быту, а ещё через три месяца был официально объявлен наследником ордена.

***

Вэнь Нин жевал медленно, с заметным трудом, но глаза у него были ясные, осмысленные. — Ложку за сестрицу, — каша была жидковата, но для больного в самый раз. — Ложку за меня. — Я сыт, молодой господин Вэй, — прошелестел Вэнь Нин. — Лучше оставьте для А-Юаня. — Для А-Юаня я купил в деревне молока. А если не доешь это, заставлю тебя есть по ложке за каждого отпрыска Цзинь Гуаншаня. — У нас нет столько каши, — Вэнь Нин слабо улыбнулся. Вэй Усянь вытер ему рот, против воли подражая шицзе — в былые времена он специально набивался на заботу, дурачился и канючил, выпрашивая у неё ласку. Вэнь Нин был красивый. Не как девчонки-ныряльщицы в Пристани Лотоса — языкастые, ловкие, с яркими лентами в волосах. И, конечно, не как Лань Чжань, белоснежный и совершенный, будто жемчужина. Но Вэнь Нина с его тонким лепным лицом и испуганными глазами хотелось потрогать. С красивыми всегда этого хочется: взять за руку, дёрнуть за волосы, обнять за плечи. Цзян Чэна Вэй Усянь как только не хватал и не таскал, у шицзе — засыпал на коленях, когда был младше и бесстыднее, с девушками из Пристани зубоскалил, а Лань Чжаню вообще не повезло. Хотя вот Вэнь Цин тоже была красивая, но прикасаться к ней Вэй Усяню в голову бы не пришло, бр-р-р. Она с ночи возилась с ребёнком — А-Юань плакал, мучился от жара и отказывался есть. Потому-то Вэй Усянь рано утром и метнулся в деревню за молоком и мёдом, а теперь на его попечении оказался медленно поправляющийся Вэнь Нин. — Отдыхай, — Вэй Усянь подхватил опустевшую миску и вышел наружу. Утро было тусклым, но Вэй Усянь успел к этому привыкнуть. Чёрная земля, свинцовое небо над головой, пепельные скалы — однако даже здесь была жизнь. Вопреки всему, какая-то часть Вэй Усяня обрадовалась Луаньцзан, как радуются возвращению домой. Какая-то очень маленькая часть. У ручья уже кто-то был. Стоило Вэй Усяню приблизиться, как Ся Янь выпрямилась с испуганным вздохом. — Приветствую госпожу Вэнь. В ответ он получил нечто вроде тихого писка — ответное приветствие. Вид у Ся Янь был такой, будто она только что проснулась — должно быть, хотела умыться в одиночестве. Вэй Усянь хотел было уступить ей — в конце концов, Ся Янь действительно пришла первой — но раздумал. Она столь явно опасалась его, что всё равно отказалась бы, и даже если бы он настоял, наверняка ушла бы раньше, чем собиралась. Лучше было поскорее сполоснуть миску и оставить девушку в одиночестве. У входа в пещеру Вэй Усянь наткнулся на Восьмую бабушку. — Похоже, на Луаньцзан ночью излилось благословение кого-то из небожителей — я целое утро встречаю одних красавиц! Восьмая бабушка хихикнула. — Ты хочешь сказать, что тебя постоянно донимают своим присутствием эта глупая девчонка Яньянь и старая развалина вроде меня? — Вэй Усянь не посмеет. И я ещё не видел сегодня деву Вэнь. — Ещё бы, — проворчала старуха. — Бедняжка из-за ребёнка не спала всю ночь. Пожилая госпожа начала обращаться к Вэй Усяню как к одному из своих внуков ещё на пути к Илину, заявив, что слишком стара, чтобы бояться дудящего в свистульку мальчишки с дурными манерами. После чего изводила его вэньской родословной, семейными преданиями и сплетнями сорокалетней давности в течении нескольких дней пути, вынудив Вэй Усяня признать, что Вэнь Жохань не умеет распоряжаться людьми: в деле перевоспитания адептов от Восьмой бабушки, несомненно, было бы куда больше толку, чем от Вэнь Чао. — Хочешь здесь остаться? Вэй Усянь вздрогнул, поняв, что уже некоторое время смотрит вниз, на изломы скал, острые силуэты деревьев и петляющую меж них каменистую тропку. Откуда-то издалека донёсся низкий, мощный рёв лютого мертвеца. Луаньцзан был единственным местом в мире, где это был лишь один из множества обычных звуков. Стоящая рядом Восьмая бабушка смотрела на Вэй Усяня снизу вверх проницательными ясными глазами, чуть склонив голову к плечу и неспешно перебирая в пальцах деревянные бусины буддийских чёток, которые обычно носила на запястье. Она была миниатюрной, как птичка, с белыми как молоко и лёгкими как пух одуванчика волосами, а в юности, должно быть, была столь же миниатюрной и изящной женщиной. Даже сейчас она держалась как красавица — с прямой спиной и уверенными жестами. — Нет, — хрипло сказал Вэй Усянь. — Кто бы выбрал это место по доброй воле? Восьмая бабушка пожала плечами. — Почему бы нет? Одно время отшельничество было в моде. Лет тридцать назад на каждой кочке отсюда и до Байфэн сидело по Ланю, правда, второго Лань Аня ни из кого из них так и не вышло. Может быть, потому, что они были слишком разборчивы к благоприятным энергиям и гармоничному течению ци, когда выбирали место. Разве эта гора не заслуживает чьих-то объятий? Пока существует место, подобное Луаньцзан, кто-то должен его оплакивать. Вэй Усянь натужно хохотнул. — Боюсь, что из меня не выйдет хорошего отшельника. — В самом деле? — Восьмая бабушка вздохнула и забрала у него из рук позабытую миску. — Как знаешь. Но я ведь слышала, как ты играешь на своей флейте для А-Юаня, когда он не спит... и для этой горы, когда думаешь, что тебя никто не слышит. — Как? — тихо спросил Вэй Усянь, когда старуха уже почти скрылась в проёме пещеры. Та остановилась, не оборачиваясь и сострадательно покачивая головой. Мягко тронула свои чётки. — Как будто и жизнь — ничто, и смерть — ничто.