Once Upon a Dream

      Много пустых глаз смотрят перед собой. В них отражается колючий холод; он прячет за собой когда-то яркие, рассекающие своим светом и добром лучи, которые, если приглядеться, заметить сложно, почти невозможно. Слышатся чужие тяжёлые шаги, взмах плетью и едва слышимый вскрик какой-то девчонки; вроде бы она откуда-то с севера. Кричать, смотреть, реагировать нельзя. Дисциплина. Здесь растят товар, а вот порченный брать никто не будет.       Детей, нашедших на территории государства или отданных на службу, отправляют в лагеря, созданные специально для этого; взрослых же отправляют на арену без проверок и раздумий. Выживут? Значит, повезёт, но их ждут ещё больше мучений — долго счастье не продлится.       В течение нескольких лет «особенных» тренируют, приучают к порядку, вбивают в головы о пользе для своей страны и неправильности их рождения. Каждые полгода проводится так называемый экзамен, по которому строится таблица учёта силы тренируемого. Самые слабые в рейтинге пропадают на следующий день, и больше их никто не видит. Где они, как они — не знает никто из детей, однако, догадаться не сложно. Лучше делать вид, что так всё и должно быть, чтобы лишний раз не получить удары плети в адской комнате для наказаний.       — Сто сороковой! — грубый оклик командующего выводит Чимина из своих мыслей. Имён тут тоже нет. Зачем они нелюдям? Все делятся по номерам, отсчёт идёт с первого прибывшего в это место и дальше. Попав сюда, ты теряешь всё, начиная с личности. — На тебе уборка зала для тренировок.       И всё равно на то, что это девятилетний мальчик, попавший сюда месяц назад и не известно есть ли у него силы — просто так радар показал.       Ровная шеренга медленно пустеет, – сойдёшь с линии — жди наказания, — когда указания и планы на день были розданы. Без дела не сидит никто. Кого-то послали прислуживать аристократам, (да, таким они тоже занимались), а кого-то в прачечные — стирать вручную.       Чимин направляется в свою выделенную камеру — по-другому это не назовёшь, попутно кивая какой-то девчонке. Он не вникает, что она говорит, не интересно.       В прошествии двух лет пять человек, занимающих первые места, забирают на службу королю, остальные же отправляются на арену и становятся гладиаторами. Гладиаторы — люди, которые раз в неделю выходят на ринг, но может быть и чаще; срок неопределённый, и сражаются до последнего вздоха своего противника. Всё это происходит под взглядами тысячи жителей, пришедших посмотреть на кровавое зрелище — им интересно, они ставят свои деньги на жизни других. Мерзко, отвратно.       В холодной пыльной комнате становится ещё хуже. Когда-то тут было четверо детей, теперь же остался один Чимин. Он старался не привязываться к ним, старался не запоминать имена, но почему-то Анабель, Соджи и Рин, образы которых приходят по ночам, запомнились лучше здешних правил.       Чимину остался месяц. Один чёртов месяц, и придётся забыть о существовании такого слова, как человечность. Игра примет новый оборот, где когда-то боязливые дети покажут свою новую сторону — коварства и жестокости. Попадая на арену, в памяти всё меньше и меньше всплывают воспоминания о планах отомстить за родных и таких же, как ты. Теперь в приоритете — выжить любой ценой. Дико, но иначе никак.       Шестой. Уже на протяжении года Пак никак не сойдёт с этого места. Казалось бы, всего одна ступенька и всё, станет легче, однако пятый вцепился как клещ с редким заболеванием, держится, что есть силы — он оттуда не уйдёт.       Месяц. Тридцать дней. Семьсот двадцать часов.       Чимин прикрывает глаза, чтобы через пару секунд раскрыть. В воспоминаниях тот самый день, который навсегда оставил глубокую рану внутри парня: боль, крики, искажённые в ужасе лица людей. А возможно ли это вообще забыть как страшный сон?       Сжимаются кулаки. Не простит. Он никогда не простит. Не важно, сколько пройдёт времени. Не важно, умрёт ли он. Важно одно — он голыми руками придушит всю династию королей, придёт из самого ада, потому что в рай уже не попадёт, раз смеет думать о чужой смерти; похоронит в ближайшем лесу, не оставляя и намёка на то, что тут кто-то похоронен. Они не заслужили умереть под именем, для них уготовлено только безымянное жестокое мучение, такое же, как для всех остальных, кому незаслуженно пришлось страдать.       Время пролетает быстро. В тёмной повозке немного душно из-за жары, пот стекает по виску, каплями падая на старое дерево. На каждом камне колесо жалобно скрипит. Кажется, будто ещё немного и оно оторвётся, переворачивая транспорт. Тогда бы всё полетело с обрыва, давая огромную вероятность того, ты свернёшь шею. Раз — и смерть. Что может быть лучше?       Но этого не случается.       На запястьях крепкие верёвки, больно натирающие кожу до покраснения, после и крови, а в глазах испуг перед неизвестным. Дети держатся друг за друга, как за последнее спасение, прекрасно понимая, что вскоре будут готовы разорвать своему брату по несчастью глотку.       Повозка заезжает в каменную, немного потрёпанную от старости арку. Сейчас она напоминает портал в ад: на её стенах языки обжигающего пламени, а впереди крики молящих о пощаде людей.       Однако, как бы грустно не было, так оно и есть. В воздухе витает ощутимое напряжение и страх. Тело бьёт сильная дрожь, от которой сильно стучат зубы с слышимым стуком, предавая атмосфере большего ужаса. Кончики пальцев неожиданно немеют, трясутся, будто на улице лютый мороз, а ты вышел не накинув на себя даже лёгкой накидки. Внутри всё разрывает от понимания, от блядского понимания всего происходящего. Когда люди так низко упали? Когда у них пропала такая нужная сейчас человечность?       Мерзкие падшие существа. Это их нужно выпускать на арену. Это они должны перебить друг друга, не оставив и кусочка. От таких (отродьев) нельзя оставлять что-то.       Жизнь, сволочь такая, не справедлива. Даёт, отбирает, с интересом смотрит, кто как поступит. Для неё это обычное развлечение, игра, и понять, какой ход будет следующим, почти невозможно.       Повозка останавливается посреди лагеря. Под ногами горячий песок, а вокруг одинаковые, бежевого цвета дома — даже у бедных людей условия получше.       Чимин облизывает пересохшие губы и ступает на «золотую пыль», которая нежно обволакивает ноги, просачивается сквозь пальцы. Возникает ощущение, что она пытается пожалеть и подбодрить, чтобы ты слишком не отчаивался. Смешно.       От жара начинают болеть ступни. Песчинки беспощадно впиваются в кожу, оставляя после себя небольшие отметины. Было бы всё равно, если не их количество.       Над головой, в небе, с противным карканьем кружил чёрный ворон, будто насмехаясь над бедными детьми, показывая свою свободу, которую он имеет, в отличии от них.       В голове всё плыло, размазывая все цвета вокруг, превращая в один сплошной комок. Дикая карусель чужих оживлённых голосов, стук топора для мяса, ударяющегося об деревянную доску, и противного запаха чего-то прогнившего. Это место было одним сплошным адом.       За спиной с громким стуком закрывается тяжёлая решетка, отрезая все пути отступления.       — Построились! — грубый голос раздался по округе.       Чимин интуитивно становится крайним слева, так и не поднимая головы. Он не хочет видеть весь этот ужас, думал, что готов, но всё оказалось совсем иначе. От этого ещё больше тошно.       — Теперь я ваш Бог, ваша мать и ваша смерть! — начинает командующий и ходит возле шеренги с улыбкой. Сволочь. — Здесь вы будете жить, есть, спать, и, конечно же, сражаться за свой последний вдох, — слышится тихий визг одного из пацанов. — Молитвы не помогут.       Молитвы, действительно, не помогут. Это понимал каждый стоящий тут ребёнок. Бог давно бросил их мир, оставил догнивать в этой бесконечной тёмной яме. Осознание пришло уже давно, однако почему-то до сих пор так больно, почему-то надежда ещё стелется в юных раненых, но горящих сердцах.       Страшно. Возрастает желание спрятаться где-то в уголке и сидеть, прижав колени к груди, думая, что это поможет.       Как бы не так.       Неожиданно по лагерю раздаётся гомон трубы. Что означало — на арене снова закончились очередные испытания.       Открываются вторые ворота. Сквозь пыль можно рассмотреть силуэты людей, точнее то, что от них осталось.       Кто-то кричит от боли из-за потерянной руки, кто-то хромает, а кто-то идёт, опустив голову вниз. Хоть они и вышли победителями, но вкус победы не ощутили. Тут не атмосфера радости и счастья, тут атмосфера горя и скорби. Убивать таких же, как и ты — больно. Убивать друга — ещё больнее.       Самое главное правило арены — не привязывайся.       Чимин смотрит на это.       Он зарывается руками в свои волосы, больно оттягивая пряди. Рот открывается в истеричном крике, но звука не издаёт. Будет только хуже. Всё тело колотится больной дрожью, а в глазах весь ужас и прозрачные слёзы, которые медленно скатываются по щекам, расстворяясь по середине своего пути.       Чёрт.