Once Upon a Dream

      Тишина. Взгляд направлен куда-то вперёд. Маленькие руки безостановочно дрожат, щупая горячий песок, который смертельной жидкостью пропитан — мгновенный яд, что своей сладостью пьянит, шепотом выпить зовёт, лизнуть хотя бы каплю. Она жгуче свой путь пройдёт, будет заставлять задыхаться в немом крике. Недолгая жизнь пронесётся перед глазами. Больше всего Чимин боялся опустошения, когда все эмоции, воспоминания, всё теряется, хоронится под бесконечным слоем чего-то бессмертного, когда невидимые руки хватают за хрупкую шею и душат, душат, душат. Ты кричишь внутри, рыдаешь, срывая голос к чертям, только ничего не помогает. Онлишь усмехается в своей привычной манере, и взмахнув длинными чёрными волосами, продолжает. Чей-то зов порождает новый приступ боли. Растекаясь по всему телу, она не забывает дотронуться до души и раскромсать там каждый сантиметр. Обманчиво нежно касаясь длинными костлявыми пальцами, проведёт по всем клеточкам тела, аккуратно выводя фалангами узорчатые изгибы, а после неожиданно раскроет рот в безумной улыбке, обнажая острые гнилые зубы, по которым скользит острый серый язык, и вонзится в мягкую плоть, начиная свой вечерний пир, не замечая твоих воплей.       — Зачем…       Раненые губы шепчут лишь одно. Они контроль давно потеряли, утопая в своих желаниях, что правду вымолвить хотят.       — Зачем. Зачем. Зачем.       Он срывается на крик, падает, больно ударяясь коленями об землю. Алая кровь с ядом смешивается, создавая убойную смесь. Будь осторожен. Убегай.       — Надо, Чимин, надо.

***

      Луч света мягко касается нежной кожи руки, плавно продвигаясь к кончикам пальцев, аккуратно проглаживая каждую фалангу. Вокруг тишина. Прохладный порыв ветра заставляет поёжиться — ночи здесь холодные, несмотря на то, что днём еле удаётся справиться с жарой. На небе медленно, из низов, показывается яркое солнце. Луна скрывает все преступления, а её «светлый» заместитель раскрывает их, являя настоящий мир.       Мир, в котором жить не хочется.       Песок прокатывается сквозь сжатые пальцы. Чимин смотрит куда-то вдаль, словно пытается найти ответ на вопрос. Может, что-то там, за горизонтом, сможет сказать «почему». Кажется, он уже дошёл той грани, когда не хочется ничего. Всё, что ты чувствуешь — это всепоглощающая пустоту, которая больно бьётся в рёбрах. Она гематомами оседает внутри, вгрызаясь так, чтобы подарить как можно больше ощущений, дать тебе то, что никогда не хотел, потому что думал об их невозможности. Оказалось, всё возможно. Утыкаясь в худые колени, Пак желает остаться так навсегда. Как же это мерзко чувствовать: медленно подступающее к горлу удушье от собственной никчемности. Оно подкрадывается к тебе незаметно, словно небольшое пасмурное облако, которое затем застилает своею пеленою всё бескрайнее небо. Оно забирает всё первенство себе, показывает настоящую истину. Для чего всё? Для кого?       Издали выходит человек. Его тёмный силуэт смотрится слишком неправильным на фоне яркого жёлтого солнца. Он идёт не спеша, поднимая взгляд леденящих агатовых глаз. Заглядывает куда-то вглубь, с лёгкостью преодолевает так долго строившиеся барьеры. Пак на протяжении долгих лет закладывал по маленькому камушку, плотно закрывая каждую пропасть, создавая, как ему казалось, нерушимую стену, которую в один миг разрушили, не приложив должных усилий. Мужчина смотрит неотрывно, как голодная собака, что вгрызается в аппетитную кость и со всей силы, кусает, крошит для лучшего поедания. Он подходит впритык, едва касаясь своими коленями чужих, немо говорит что-то такое, что Пак сейчас не в силах понять, и садится рядом.       Солнце полностью поднимается в небо, освещая округу. Чимина прорывает. Он рыдает, кричит, бьёт по несчастному песку, выплёскивая всю боль, от которой хочется вскрыть вены. По его рукам течёт красными ручейками кровь, каплями падая на землю, впитываясь. Ему так хочется выколоть себе глаза, чтобы не видеть ничего. Ему так хочется безвозвратно сорвать голос, чтобы не издавать ничтожных звуков. Ему так хочется отрезать ноги, чтобы не ходить и не разочаровываться в мире ещё больше. Ему так хочется прекратить всё.       — Убей меня, пожалуйста, — отчаянно шепчет Пак, хватаясь за чужие ноги и смотрит. Смотрит со слезами на глазах и вселенской усталью.       Он кривится от мертвой тишины, от неё больно.       — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Убей меня, как того человека на арене.       — Нет.

***

      С каждым новым шагом пыль поднимается всё выше, мешая зрению. Приходится чуть щурить глаза, чтобы мелкие песчинки не причиняли боль. Чимин кричит и срывается на бег, наносит решающий удар рукой, лишая противника жизни.       Мертвое тело с глухим стуком падает на землю. Его убаюкивает ветер, замуровывая жёлтым песком. Вот и всё.       Арена шумит. От громких звуков болит голова, из-за чего возникает желание скрутиться в мелкий клубок, схватившись руками за виски, сильно сдавливая. В глазах страх, к которому уже пора привыкнуть. Сколько бы людей Пак не убивал — всё как по новой. Но посмотри вокруг: они ведь тоже не святые, также борются за свою жизнь, и кому-то ведь это даже нравится. Разве ты не наблюдал за мужчиной, который безжалостно растерзал бедную девчонку вчера? Разве не видел в его глазах сумасшедший азарт?       — Чимин!       Парень смотрит на Тэхёна. Тот показывает, что уже пора уходить, и на сегодня его бой закончен. Однако он продолжает разглядывать свои окровавленные руки, слегка выпуская энергию. Белое и красное смотрятся некрасиво, противно, ужасно. Рождённый дарить жизнь забирает её. Чимин смеётся диким смехом и поднимает взгляд на мужчину, что смотрит неотрывно, осуждает за жалость к другим. Что-то толкает к светловолосому мальчишке, вынуждает следить, бродя тенью позади. От своих порывов страшно, но бороться с ними нет никакого желания.       — Чимин! — Ким кричит ещё раз, вынуждая отвлечься.       Он мягко идёт по арене, с отвращением разглядывая людей, сидящих на каменных ступеньках. Им интересно посмотреть на боль и страдания других. Они спускают свои последние деньги за это, за настоящий цирк, который устроил кто-то сверху.       Барьер спадает, когда Пак выходит за ворота. На него тут же налетает Тэхён и уводит в тихое место, что-то рассказывая — Чимин не слышит, он не здесь.       Дальше всё происходит как в тумане. Вот Ким его отмывает от чужой крови, вот он уже лежит на своей «кровати», а рядом валяется его друг. Вскоре лунный свет просачивается через маленькое окно, словно показывая, что очередной день закончен и нужно набраться сил для следующих испытаний. Чимин смотрит на яркую луну, стараясь найти ответы на все вопросы, а там, на краю стоит Мин Юнги уже давно нашедший ответ.       — Я выберусь отсюда.       — Я помогу тебе выйти, Пак Чимин.

***

      — Тэхён, я так устал.       Шёпот Пака еле слышно разносится по комнате. Чимин лежит на матрасе, свесив голову. Его глаза прикрыты, а руки безвольно валяются рядом.       Никто не слышит.       Морозная ночь спускается на землю, открывая для всех свои объятья. Ветер колышет лёгкую ткань на входе, загибая её разными узорами. Она качается туда-сюда. Так спокойно и бесшумно.       Чимин лежит недвижно. На груди его рана растёт. Огромная дыра дымится, растёт. Её края не покрываются коркой, чтобы дать возможность зажить, они с каждой секундой расширяются всё больше. Глаза распахиваются, открывая луне их безумие. По щекам текут слёзы, в них отражается мольба о помощи.       Спасите, спасите, спасите!       Помощи нет. Чимину страшно. Он мечется по постели, бьёт ногами несчастный матрас. Скулёж вырывается из горла, который глушится укусом собственной руки. Небо с болью смотрит на своё дитя. Оно столько страданий насмотрелось, а привыкнуть до сих пор не может.       — Хватит! Хватит! — ничтожный крик вырывается из груди. Парень своих же бесов изгнать пытается.       Не выходит. Не получается.       Тёмная дымка подкрадывается незаметно. Обволакивает светлое тельце, щупая каждую клеточку. Издеваясь в своём бездействии, она костлявыми пальцами проходится по бокам, поднимаясь всё выше, достигая перепуганного лица. Её пустые, горящие чёрным глаза смотрят в душу, покрывая там всё тьмой, что мгновенно заселяется, приживается на новом месте. Чимин хрипит, цепляется за горло, в попытке задушить себя, чтобы перестать это чувствовать. Оставшийся свет вытягивается, оставляя после себя болючие ожоги. Смотришь на них и пелена ненависти растёт перед глазами, затмевая всё.       Чёрный силуэт появляется в свете луны. Он кажется спасением. Парень тянет свои маленькие руки в надежде, кричащей мольбе. Рот кривится, чтобы произнести слова, но вместо них полная тишина, что приносит новую порцию страха. Нем, беспомощен, потерян. Чужие шаги эхом разносятся по помещению, разрушая безмолвный ужас, что настиг юного светлого человека. Такие не доживали до арены. Они сгорали в своём безумии, не выдерживая настоящей истины, которая не светилась счастьем и радостью. Рождённые спасать не должны убивать. Этот Чимин глупый.       Он другой.       Плащ грациозно скользит по полу, пока Юнги доходит до утопающего в себе. Его чёрные волосы развеваются при каждом шаге, открывая вид на аметистовые глаза, что смотрят изучающее и пронзительно. Своим присутствием мужчина приносит такое нужное облегчение. Становится легче. Мин садится рядом на матрас и дотрагивается чужой руки своей, забирая разыгравшуюся тьму. Ему она не принесёт страданий, она его вечная спутница. Чимин жмётся ближе к Мину, обнимает, пряча своё заплаканное лицо в изгибе тонкой, но сильной шеи. В душе снова растёт огонёк, что держит на плаву в этом океане страданий. Это маленький остров с самым ярким маяком в мире. Пак — путник, которого только он и спасает. Тьма отступает, а в груди расцветает нечто тенплое, нет, горячее, такое обжигающее. Ожоги не болезненные, приятные.       Рассвет приходит через несколько часов, когда Чимин наконец-то засыпает под звуки чужого ровного дыхания, что, словно колыбельная, успокаивает убаюкивая. Юнги исчезает с первыми лучами солнца, как что-то нереальное, пришедшее извне. Он не даст этому мальчишке погибнуть. Будет каждый раз спасать эти огромные, чистые, белые крылья, отправит в голубое свободное небо, туда, где ему место. Сам Мин грязный, испорченный жестокой реальностью. Повторения истории не хочется.       Он очистит свою душу и уйдёт на покой.       Тэхён просыпается первым. Его шея снова затекла из-за длительного нахождения в одной позе. Он приподнимается, локтями упираясь в «кровать» и двигает головой из стороны в сторону, надеясь, что это поможет.       — Айщ, нифига!       За стеной уже вовсю слышатся голоса вставших «заключённых». Ким морщится от чужого бубнежа и направляет взгляд на соседний матрас, где спит Чимин, поджав колени к груди. Тэхён падает назад и пытается повторно уснуть, что практически невозможно в таких условиях. Вскоре просыпается Пак. В отличии от своего друга, он не валяется в постели и встаёт сразу.       — Ты плакал? — с волнением спрашивает Тэхён, вставая с матраса. Мысленно Ким уже отчитывает себя за свою невнимательность — говорил же, что убережёт.       — Нет, — сухо отвечает Чимин.       Он прячет свои глаза под отросшей чёлкой и спешит покинуть комнату. Тэхён распахивает глаза. У Пака одна прядь стала чёрной.       — Нет, нет, нет, — его накрывает паника. Руки тянутся к плечам, сильно сжимая, чтобы отрезвить себя. Не смог. Не уследил. Не спас. Всё повторяется, как и тогда. Прошлое всегда будет преследовать Тэхёна, сколько бы тот не пытался убежать от него.       — Прости, Чимин, прости, — говорит в пустоту и сворачивается в клубок. Он обещал, что обретёт новый смысл жизни, не сойдёт с новой дороги и будет идти вперёд во что бы то ни стало. На ровной тропинке появились препятствия: свернул не на тот путь. Остаётся лишь два выхода: или идти дальше, чтобы после завернуть на нужную, или вернуться назад, исправив всё и больше не ошибаться.       Однако Тэхён не хочет (хочет) назад.       На улице пахнет чем-то неприятным. Она противно оседает на лёгких, обволакивая стенки сухостью. Чимин идёт к столам, что стоят на середине двора, чтобы взять еды и воды. Несмотря на раннее утро, уже становилось жарко. Пак никогда не сможет привыкнуть к такому климату. Пить хотелось адски.       Люди выходят из своих «жилищ». Их много. Они ходят туда-сюда, занимаясь своими делами, будто вчера не сражались на арене, отнимая чужие жизни. Привыкли.       А Чимин не привыкнет.       На завтрак сегодня непонятно когда и из чего сделанный хлеб. Стараясь не привлекать лишнего внимания, он берёт с края стола необходимое, не забывая захватить Тэхёну, и идёт назад. По дороге кусает хлеб, чуть не ломая зубы. Дома мать всегда готовила мягкие булочки, которые вкусно пахли и приятно таяли во рту, давая наслаждение.       Здесь всё по-другому. Он никогда не привыкнет.       Отодвигая ткань, Чимин видит уже одетого Кима, суетливо поправляющего свою рубаху.       — Это тебе, — Пак протягивает другу часть еды и присаживается на матрас. — Какие планы на сегодня?       Тот с благодарностью в глазах забирает хлеб из чужих рук, ложась позади парня.       — План один и тот же. Потренируемся, — делает паузу, — на этом всё.       —  Очень насыщенно, — фыркает Чимин, откидываясь рядом.       — Я знаю, — Тэхён усмехается и кусает мучное изделие. — Господи, я скоро лишусь моих великолепных зубов!       — Господа нет, есть только дьявол.