Once Upon a Dream

      Тэхён закрывает ладонями лицо. Сквозь пальцы видны бегающие по рингу глаза. Руки предательски трясутся, выдавая страх хозяина, что стоит посреди толпы, желая испарится в пыльном воздухе, чтобы не видеть. Звон смешался с громкими хлопками, превращая всё в настоящий хаос. Стекающая капля красной крови, из прокушенной в порыве губы, падает на жёлтый песок, растворяясь в нём.       Растворяется и чужая кровь. Он лежит посреди камней. Еле дышащий, побитый, с потухшим взглядом, и Тэхён впервые испугался. Внутри дико бьётся горячее сердце, отдавая своим стуком в лёгкие, кажется, что скоро будет потеряна способность дышать. Страх струйками, с лёгкой дрожью, заполняет всё нутро, не пропуская ни малейшего участка.       Издеваясь над юношей, он смеётся звонким смехом, и Тэхён впервые испугался, испугался Чонгука. Тот стоит, смотрит, его чёрные волосы развеваются на ветру, попадая на глаза, улыбается своей чистой улыбкой. Ты глядишь на него в ответ, думая о прекрасном, таким заполняющим тот недостающий кусочек, о котором ты грезил ночами. Однако потом взгляд опускается ниже. Сглатываешь ком в горле, проходясь взглядом по окровавленным рукам, что сжимают чужое, ещё тёплое сердце. В мгновенье атмосфера теряется, с корнём вырывая часть только обретшей покой души.       К тебе подбегают, по дороге бросая чужую плоть, радуются.       — Тэхён-и, я победил!       А ты даже не можешь ответить, стоишь на месте, у тебя онемели ноги, потерялся голос. В этом радостном мальчишке больше не видно того Чонгука — доброго, любимого, светлого. Теперь невидимая оболочка закрывает обзор на плещущие теплотой глаза. В карем цвете видны холодные искры чёрного, что заполнили собой всё пространство.       Не уберёг, не защитил. Ты не сделал ничего, лишаясь самого ценного в жизни, того, без чего по лицу льются солёные слёзы. Колит где-то в груди, веки дрожат, больше нет желания бороться, есть желание задохнуться в этом урагане чувств, чтобы, отныне, не страдать.       Тэхён закрывает ладонями лицо.       Чонгука забирают.

***

      Снова грязная старая повозка. Точно такая же была, когда их перевозили из лагеря на арену. Она трещит на каждом камне, подкидывая вверх, из-за чего начинает болеть тело.       Единственное отличие от той поездки — их везут не на верную смерть. Хотя и тут возникает спор: сражаться на арене за право существовать или же охранять императора ценой своей жизни. Тэхёну всегда хотелось выбраться за пределы, закончить бессмысленные бои; он сражался, чтобы выиграть шанс на служение императору и быть воином, а не чьим-то развлечением. Только сейчас, когда ему выпал шанс покончить со всем этим, хочется вернуться назад.       Привязываться было самой главной ошибкой, которую он собственноручно совершил дважды. Пошёл на поводу у своих чувств. Каждый раз повторял себе, что тут нет места для жалости и дружбы, здесь только жестокая борьба, только Чимин так похож на Чонгука. Светлый, чистый, не теряющий человечности, один из тех, кого сломают в первую очередь. И Пак ломался, медленно, со вкусом, растягивая удовольствие, так же, как и ломался Чонгук. Уберечь, спасти, помочь выбраться из затягивающей тёмной дыры — он не смог никого. На душе погано, мерзко. Снаружи Тэхён словно безжизненная статуя, а внутри — острым лезвием полосует собственное сознание.       Они приезжают, когда на небе уже вовсю светит луна, своим светом освещая дорогу к казармам. Разница с прошлым местом жительства небольшая, разве что побольше и стены с меньшим количеством дыр — спать будет теплее. Обшарпанное здание встречает множеством коек, расставленных в три ряда. Половина из них пустует, видимо, приехавшие станут их новыми владельцами, а вот что стало с предыдущими — неизвестно.       Им раздают постельное бельё, отправляя знакомиться с местностью, пока есть пару минут до построения. Отличий от арены Тэхён не чувствует. С ними всё так же обращаются как со скотом, только более высокого качества, словно выросших на ферме, а не в дикой природе. Уже нужно было смириться. Ещё с рождения, как только открыл свои большие голубые глаза, понять, что свободы тебе не видать, и закрыть их навсегда. Зачем ты выбрал путь — недостижимый, нереальный? Зачем ты боролся, если в конце-концов в тёмном углу всё равно поджидала неудача?       Тэхён не знает. Он каждый раз вспоминает свои родные края, где свежая трава приятно щекочет босые ноги, где птицы по утрам щебечут свои песни, лаская ими тонкий слух. Яркое солнце припекает красноволосую голову, светит, освещая округу. И почему-то там, вдалеке, на поляне разноцветных цветов, стоит улыбающийся Чонгук, который протягивает свою руку, приглашая побегать по бесконечному полю. Его смех подобен звону колокольчиков, он убегает от тебя, играется. Ты отстаёшь, но тебе так хорошо. Чувствуешь разливающееся в груди тепло, греющее сердце, и просто живёшь.       Зачем он это делает? Чонгука ведь давно нет.       Тэхён занимает последнюю койку, что одиноко стоит от всех остальных, словно здесь жил кто-то особенный. Только он не особенный, самый обыкновенный, судьба которого решила развлечься, давая силы так ненавистные ему. Изначально они ему нравились, нравилось ощущение тепла внутри, чувства дополненности. Энергия грела в холодные времена, помогала, она стала с ним одним целым. Греховный мир заставил почувствовать ненависть к силе, данной с рождения, медленно, но так чётко, под самую пустоту, самоуничтожая остатки того, что любил так сильно. Он стала с ним одним целым — Тэхён стал ненавистным сам себе. Он садится на твёрдый матрас, разглядывая стену напротив, замечая чужие отсчёты дней — кто-то хотел выбраться, и если не выбрался, значит умер, другого просто не дано.       — Попав сюда, не думайте, что стали кем-то особенным! Вы по прежнему никто, только вместо защиты самого себя на арене, вы должны посвятить свою жизнь императору! — кричит противный мужчина, что так сильно напоминает того, кто был в лагере. — С завтрашнего дня начинаются тренировки, по которым будет решено достойны ли вы охранять императора, — он отходит чуть в сторону. — А вот это ваш проводник, Бог, генерал Чон Чонгук.       И в этот миг застывшее сердце начинает бешено стучать, дыхание учащается, а кончики пальцев холодеют. Пересохшее горло хрипит что-то непонятное в знак согласия. Его наполняет страх и радость в перемешку. Знакомые повзрослевшие черты лица делают своего обладателя ещё красивее. Однако пронизывающий всё нутро холодный чёрный взгляд, где больше не видно тех искорок, в которых Тэхён видел спасение, пугает, заставляет закусить губу до крови, чтобы скрыть эмоции, хлещущие через край.       Когда солнце взойдёт на небеса. Когда цветы распустят свои бутоны, обнажая нежные лепестки. Когда ветер колыхнёт зелёные сочные листья. Только тогда мы вновь встретимся.       — Чонгук? — шепчет.       — Ты кто? — отвечают.

***

      — Твой друг, Тэхён, — начинает Юнги, — когда-то он был знаком с пареньком — Чонгук, вроде, тоже светлым был. Ходили вместе постоянно, пока Чонгука не поглотила чернота на одной из битв, — смотрит в глаза напротив, где плескается смешанные удивление и страх, — а потом его забрали военные и больше его никто не видел. Тэхён так испугался тогда, он не мог поверить, что его мальчик способен на такие зверства.       Пальцы сжимают прохладный песок, Чимин сидит в тренировочном зале, утомлённый очередной тренировкой. Мышцы ноют от сильной нагрузки. Со временем Пак привык к этой боли и дискомфорта как такового нет. Парень догадывался, что с Кимом не всё просто. Слишком подозрительно была его аккуратность с силой, да и предложение помощи — всё было так спонтанно и странно. Решил поиграть в спасителя. Так помог бы сначала себе, а не лез с заботой к нему. Он только привязал к себе и ушёл, оставляя ждать неизвестно чего.       Чимин ненавидит это грёбанное чувство, когда разрывает в груди, приносит неописуемую боль от потери. У него, как будто, вырвали кусок души, не обрабатывая раны, оставляя истекать дыру неконролируемым потоком горячей крови; её будет становиться всё меньше и силы покинут тебя, оставляя пустую оболочку, которая лишь некоторыми чертами выдаёт кто это был. Тэхён поступил подло. Говорить о справедливости в этом мире, где её, если говорить по существу, практически нет, так глупо и бесполезно. Она отсиживается где-то в сторонке, предпочитая вылезать из своего убежища только по особым случаям. Зато на её место любит становиться суровая реальность. Не давая и капли ложных надежд, она показывает всё и сразу. Бьёт на отмашь, что с её стороны выглядит правильно. Лучше познать все тонкости сейчас, чем тешить себя, после оказываясь в ужасной, порой не решимой ситуации.       Чимин обуза. Всегда ею был. Даже собственная сила не может нормально существовать, подкидывает очередные трудности. Разочарование не скрывается на красивом лице, оно плескается, бушует синим морем. Волны то накатывают, то на время исчезают в прозрачной воде, давая минуты на отдых. Вскорее буря утихнет, тяжёлые волны будут всё тише биться о камни, сверкая на солнце яркими, весёлыми брызгами, и тогда настигнет долгожданный покой, о котором ты так грезишь.       Разве Тэхён виновен, разве виновен в своей силе, которая не давала погибнуть долгие годы, защищая своего хозяина. Злиться нужно на себя — обладал бы силой — отправился бы следом. Но ты сидишь на песке в тренировочном зале, отрабатывая свои слабости и виня во всех грехах друга, что покинул тебя не по своей воле. Глупо. Очень глупо.       — Проблема большинства белых в плохой эмоциональной устойчивости, — продолжает говорить Мин. — Они не выдерживают тяжести мира и теряют себя.       — Тогда единственное решение — это отключить эмоции и стать кем-то на подобие куклы, — Чимин пожимает плечами. — Другого решения я просто не вижу.       А ведь действительно, чем он может себе помочь. Стать сильнее — тогда потеряет себя, остаться на таком же уровне — тут же убьют на арене. Белый. Это даже звучит смешно для этого мира, где в каждом уголке плещется темнота, зовёт чарующим голосом, принимает облик чего-то родного, и ты не смеешь отказаться. В чёрной комнате притупляется боль от огромных ран в груди, сидишь в мягком кресле, попивая дорогой алкоголь, глядишь чёрными глазами на горящее пламя, думаешь, как же тут хорошо.       — Нет, отключать эмоции мы тебе не будем, — тяжело вздыхает Юнги. Он не позволит уничтожить ещё одного человека в этой бессмысленной игре. Император, по-видимому, решил, что ему подвластно всё. Только он забыл о мощи его способностей и знаний, которые помогут сделать шаг к победе. Слишком много раз он поддавался, оставался позади, где приходилось глотать пыль и смотреть, смотреть, смотреть, как ломается всё вокруг, без способности помочь.       — Тогда как? — и смотрит своими чистыми серыми глазами, заглядывает в глубину души, переворачивает там всё, отчего лёгкий страх дрожью проходит по всему телу, останавливается на кончиках пальцев, охлаждая кровь. Этот мальчишка... Что-то в нём побуждает то забытое, скрытое от людских глаз чувство.       — Пару боёв, я думаю, ты ещё протянешь, а потом тебе уже не придётся сражаться.       — Хорошо, — Чимин наклоняет голову чуть вбок, из-за чего его светлые пряди упали на лицо. Он пытается сдуть их, но это у него не получается. Смешно фыркает, всё же решая бросить затею, однако, резко видит перед собой чужую руку, что своими длинными пальцами смахивает непослушную чёлку вбок, открывая лоб.       — А теперь повали меня на лопатки, — усмехается Мин, отскакивая в сторону. — Я жду!       У Чимина в голове паника. Сердце в груди сильно грохочет, перед глазами цветные созвездия, что контрастируют с бежевой стеной. Он прикусывает пухлую губу, мысленно обращаясь к своему телу, чтобы то начало двигаться, а не бессмысленно стоять на месте.       — Ну же, я не буду здесь долго стоять, каждая секунда важна.       Ноги словно налились свинцом, не хотят двигаться, прирастая к земле. Пак пытается вспомнить для чего вообще всё. Времени на бессмыслицу, действительно, нет. Нельзя стоять на месте только из-за непонятных чувств, что неожиданно пробудились, отбирая способность рационально мыслить. Не для того ты здесь.       — Важна, а как же, — бурчит себе под нос и лёгким движением отрывается от земли, направляясь в сторону Юнги, который по прежнему улыбается издевательской улыбкой.       Он не успевает остановиться, когда мужчина уклоняется от удара, летит в стену, уже думая как будет собирать свои кости по руинам, только чужая рука хватает его за лодыжку, разворачивая и бросая на песок. Боль распространяется по всей спине, отдавая в затылок, кажется, что Чимин поломал себе позвоночник. Однако Мин жестокий человек, садится на него сверху, самодовольно произносит:       — Я победил!       — Слезь с меня, ты сломал мне позвоночник, а ещё тяжёлый, — кряхтит под ним Чимин, пытаясь спихнуть с себя Юнги.       — Я не слышал хруста и рассчитал удар, у тебя просто ушиб, — наконец встаёт с пострадавшего тела.       Чимин поднимается на дрожащих руках, недовольно оглядывая стоящего рядом мужчину. Когда-нибудь он сможет положить того на лопатки. Не сейчас конечно, но обязательно сможет, посмеётся, наслаждаясь долгожданным триумфом. Когда-нибудь.       — Ага, просто ушиб, — недовольно говорит, вставая на ноги. — Ты просто захотел меня убить до начала сражений, чтобы убрать себе конкурентов, да?       Похоже, ему отбили важные органы, а ещё очень стыдно, потому что он проиграл слишком быстро.       — Если бы тебя поставили со мной сражаться на арену, то ты бы стал моей самой быстрой победой.

***

      Пыль летит вокруг, мешая сосредоточить зрение. Её песчинки лезут в глаза, из-за чего приходится моргать несколько раз, чтобы убрать зуд. Пот каплями стекает по телу, неприятно скатывается за рубаху, которая тут же мокнет и прилипает к коже. Жарко, сложно, каждая мышца отдаёт болью. Чимин тяжело дышит, чувствуя, как пересохло горло, вдобавок трясущиеся руки, что предательски не хотят слушать. Остался только слух — он слеп, аносмичен, лишён каких либо органов чувств, отчего всё тело остро реагирует на любой шорох, что слышится где-то в клубе пыли. Юнги желает его запутать, двигаясь быстро и хаотично. Прикрыв веки, Пак сосредотачивается на слухе, отчётливо воспринимая каждое движение. Вот чужие подошвы соприкасаются с землёй где-то справа, а вот уже силуэт направляется на него самого.       Он распахивает веки, направляя энергию в руку и быстро отходит в сторону, когда до столкновения остаётся пару метров, в полёте хватает за плечо. Внутри бушует адреналин, если ошибиться, опоздать на секунду, то его снова ждёт проигрыш. Так надоело оставаться позади, он ненавидит это ощущение неудачи.       Перегруппировавшись, Чимин подставляет подножку, укладывая Юнги на лопатки. Эйфория током проходится до кончиков пальцев ног, он не может сдержать радостной улыбки, удерживая запястья оппонента. Колотит внутри — ничто не может скрыть его радости, что растёт неописуемо быстро.       — Я смог! — кричит и начинает смеяться.       Ему становится так хорошо, он перестаёт замечать всё вокруг, отправляясь в путешествие в своём мирке. Чимин опускает лицо вниз, натыкаясь на мужчину, чей взгляд изучал парня так тщательно, находя новое для себя, будто в нём сокрыты тайны всего мира. В серых глазах плескался бесконечный океан, своими водами пробираясь на сухую землю, что столетиями страдала от нехватки воды. Они блестят живым огнём, показывают всю чистоту и невинность их обладателя. Отличаются от чёрных напротив своей энергией, что окутывает холодную темноту, находит там трещину, и заполняет её собой. Это чувство тепла так давно не посещало, забылось, что лёгкий страх проскальзывает внутри. Что-то так не хочет выходить из зоны комфорта, не даёт сделать шаг навстречу.       Чимин опускает взгляд на чужие тонкие губы, в голове щёлкает, и он подаётся вперёд, соприкасаясь своими губами. Целует нежно, аккуратно, боится причинить малейшую боль. Это так в его стиле — он не проникает внутрь, по-детски сминая то верхнюю, то нижнюю губу, но даже так внутри взрываются разноцветные фейерверки, греют своим теплом замершее сердце, лёд которого трещит противным звоном. Пак зарывается в смоляные волосы маленькими пальцами, делает всё, чтобы продлить момент. Вероятно, скоро его столкнут с себя, накричат, ударят в лицо. Он так боится ледяного взгляда, который его ждёт после. Поддаться порыву было глупой затеей, только тело делает, а потом уже думает.       Чимин отстраняется из-за нехватки воздуха. В голове слышен звон колоколов, что хоронят глупые надежды. Он не смотрит на Юнги, просто встаёт и молча покидает тренировочный зал, не видя, как тот прикладывает пальцы к губам с широко раскрытыми глазами.       — Ты такой дурак, Чимин-и, — в пустоту произносит Мин, неожиданно ловя себя на тёплой улыбке.       Парень чувствует себя таким придурком. Ну как можно было так поступить с человеком, который не давал повода, да и помогал из-за жалости. Вот и пришёл конец совместным тренировкам, придётся научиться выживать самому, как и было запланировано в самом начале. Глупо привязываться к кому-либо, а влюбляться так подавно. Он сам виновен, что снова остался один, он просто не создан для того, чтобы быть с кем-то рядом. С самого рождения ему была уготовлена участь жить в одиночестве, в том, что пожирало бы изнутри, оставляло новые свежие рубцы, однако, со временем свыклось. Больше не чувствовалась боль, она стала бы чем-то обычным, рутинным. И всё. Зачем же ты полез туда, где тебе нет места, подумал о доме. Теперь снова придётся привыкать к старой жизни. Когда пригрелся на солнце, возвращаться назад куда сложнее. Каждый раз совершаешь всё те же ошибки, нужно учиться на них, а не лезть снова.       По пронзительно голубому небу, где не переставало сиять яркое солнце, проплывали серые облака. Стояла невыносимая жара, изнуряющая, что каждое облако было сродни благословению. Запах пыли и пота заставлял морщиться. Сколько бы тут не находился, привыкнуть Чимин не может. Люди ходили туда-сюда ожидая начала очередных боев. Были слышны крики заполнившей арену толпы. Зрелище ещё не началось, а места уже переполнены. Чимин идёт, сталкиваясь с людьми. Выбора нет: сегодня ему придётся выступить на арене. Со временем страх притупляется, и даже кажется, что ты готов. Но привыкнуть окончательно парень не может, каждый раз переживая те же эмоции, которые ураганом хлещут внутри.       Чья-то рука ловит за запястье, его затягивают в переулок между домами. Он не успевает сообразить, снова думает, что сейчас на его теле появиться новая порция синяков, чего перед боем вообще не хотелось. Чимин дёргается было назад, пытается вырваться из захвата, но его прижимают к стене, удерживая сильной хваткой.       — Продолжай, — шепчет знакомый голос и целуют.       Чужие губы накрывают собственные, сминая в дикости и страсти. Возникает чувство, что его хотят сожрать, выпить без остатка, чтобы не дать другим смотреть, прикасаться. Юнги углубляет поцелуй, проникая языком в жаркий рот. Он сплетается с чиминовым, не даёт вздохнуть. Длинные пальцы зарываются в светлые волосы, больно оттягивают пряди. Это так отличается от их первого поцелуя, но почему-то каждому приходиться по душе. Чимин начинает робко отвечать, двигая губами в ответ, слегка прикусывает чужую губу. У него нехватка кислорода, через пару секунд он просто задохнётся.       — А теперь, — первым отрывается Юнги, — порви их всех.       Чимин смотрит смущённо, кусает свою припухшую нижнюю губу и кивает.       Его силуэт исчезает в воротах, вместе с толпой других бойцов. Взгляд Мина меняется на пронзительно-холодный, а в груди растёт волнение.       Холодное равнодушное, пустынное пространство, место без выхода. Оно бескрайнее, жаркое, там, где нет намёка на спасение. Ты идёшь по горячему песку, растворяясь в пекле. Твои следы заметаются ветром и плутаешь по тем же дорогам, так и не продвинувшись на шаг. Тут теряется надежда, силы, самое живое, что у тебя было. Ты больше не можешь плакать — твои слёзы высохли на ярком солнце, как и последние крупинки твоей крепости.       Чиминова грудь тяжело поднимается, он глубоко дышит, пока по его виску стекает капля алой крови. Руки всё ещё слегка дрожат, ноги держат из последних сил, удивительно, что он не упал на колючий жёлтый песок. Стоит отвёрнутый от мёртвого тела своего противника, едва сдерживая свою истерику. Толпа ликует, насладившись зрелищем.       — Раз, — начинает отсчёт Юнги.