Признаки жизни

Шли они присев, медленно, даже очень медленно, изредка останавливаясь, и Олли подозревал, что причиной этой скорости и постоянного раздражения Яски был именно он. Поэтому не говорил ни слова и шёл за своим проводником след в след. Несмотря на то, что вокруг было темно, Тукиайнен жадно оглядывался по сторонам, и все детали, что он взглядом выхватывал из тьмы, казались ему восхитительными. Приближающиеся и нависающие над ними развалины зданий с пустыми чёрными окнами, крутой спуск берега, разбитый серый бетон дороги – он готов был любить всё это, хотя для кого-то вроде Яски это было рутиной и постоянным источником опасности. Даже столь привычный шум речной воды чудился Олли некой музыкой свободы. Яска периодически закуривал и, округлив губы, выпускал дым, а затем вдавливал тлеющие окурки в землю или ловким щелчком пальцев отправлял в воду. Путь был довольно долгим, и Тукиайнен здорово устал, но не подавал вида, стараясь даже дышать как можно тише, хотя его проводник, казалось, таких стараний совершенно не оценил. Он был напряжён и мрачен, и не обернулся к парнишке ни разу, даже во время коротких передышек. До метро Яска и Олли добрались даже раньше, чем должен был забрезжить тусклый рассвет. Уставшие и продрогшие от холодного ночного ветра на берегу, они присели на разные концы железной скамейки, стоящей у стены помещения станции. Несмотря на ноющие мышцы, Тукиайнен по-прежнему был охвачен мальчишеским восторгом по поводу всего, что видел. Бетонные толстые стены холла станции, невысокий потолок, урны для мусора, скамья, на которой он сидел – всё это всколыхнуло в его голове целый рой фантазий. Конечно, он никогда прежде не был в метро. Он читал много книг о довоенной жизни, которые ухитрялся доставать отовсюду: у караванщиков, в церкви Святой Моники, на рынке, в местном музее. Но, читая всё это, он не мог вообразить себе даже половины из описанного в этих книгах. Метро он представлял совершенно иным. И сейчас даже то, что сама станция была отрезана от маленького холла завалом бетонных обломков, не ограничивало его воображения. Перед его мысленным взором была хорошо освещённая, шумная станция, переполненная неустанно куда-то спешащими людьми в яркой одежде. Ему даже показалось, что он слышит их голоса. Голоса людей, которые понятия не имеют о том, что их всех в одночасье не станет, а город, во имя неизвестно чего, превратится в разрушенную пустошь, полную жутких тварей. -Эй, - окликнул его Яска, который за это время успел расставить у самого входа хитроумные пирамидки из ржавых консервных банок, развести огонь в старой железной бочке и теперь грел руки с умиротворённым прищуром. Олли вздрогнул, отвлечённый от своих мыслей и удивлённый тем, что на него, наконец, обратили внимание. -Жрать хочешь? – пробасил мужчина, потирая ладони. Тукиайнен кивнул скорее машинально, нежели в ответ, но спустя пару секунд осознал, что действительно был бы не прочь чего-нибудь пожевать, потому что при упоминании о еде его желудок болезненно сжался. -Сходи поищи там чего-нибудь, там полки есть, - Яска мотнул головой в сторону неприметной двери в противоположной стене. Дверь явно вела в технические помещения станции, и Олли растерялся. -Мы долго здесь пробудем? – спросил он, нервно оглянувшись на решётчатые металлические ворота, ограждавшие станцию от внешнего сурового мира. -До заката, - хмуро отозвался Яска, уже переставший проявлять симпатию к пылающей бочке и снова устроившийся на скамье. -И что, здесь достаточно безопасно, чтобы спокойно просидеть до заката? – с сомнением уточнил Тукиайнен. -Нет. Но лучше, чем провести день снаружи, на Пустоши. Пошарив по полкам в узком слабо освещённом коридорчике технических помещений, Олли, неожиданно для самого себя, всё-таки обнаружил там съестное. Стараясь не думать о том, что, раз оно там лежит, то его кто-то туда положил, и явно не двести лет назад, а значит, этот кто-то может всё ещё скрываться в этих технических помещениях, парень выбрался назад в холл станции. Подойдя к бочке с костром, он увидел, что Яска уже успел заснуть прямо сидя на скамейке, вытянув ноги и наклонив голову. Тукиайнен с удовольствием сел бы на другую скамью, чтобы нечаянно не потревожить сон своего угрюмого проводника, но около бочки было теплее. Подогрев еду над огнём, Олли поужинал, или же позавтракал – он сам не знал, как назвать этот приём пищи – и снова принялся рассматривать стены, освещаемые дрожащим пламенем. Было так тихо, что у парнишки от внезапно накатившего страха засосало под ложечкой. Слышно было лишь потрескивание огня, сопение спящего Яски, гудение каких-то механизмов, которые до сих пор работали в недрах станции, и его, Олли, собственное сердцебиение. Ему стало настолько не по себе, что он вцепился тонкими пальцами в край скамьи. Попытавшись взять пример с Яски, он постарался расслабиться и задремать, но, даже несмотря на усталость, заснуть он не мог. Ему было ужасно стыдно за свой страх, но боялся он именно неизвестности, и ничего не мог с этим поделать. …Или мог? Решение пришло к нему как облегчение, но тут же окатило новой волной страха. Олли понял, что ему нужно пойти в технические помещения и осмотреть их. Полностью. Ведь если он собрался продолжать этот путь, свои страхи нужно преодолевать, сталкиваться с ними лицом к лицу. Не давая себе передумать, он вытащил из рюкзака свой револьвер, насыпал в карман патронов и настолько решительно, насколько это было возможно, пересёк холл и оказался за дверью. Стрелять, в общем-то, так ни в кого и не пришлось. Никаких жутких тварей в слабо освещённых комнатушках и коридорах не оказалось. Олли старательно обшарил все тёмные углы, спустился на нижний уровень, немного залитый водой, даже обнаружил, что из этих катакомб есть выход к другой станции, но благоразумно не стал туда соваться. Всё это время у него немного кружилась голова, но он списал это на недавно пережитый страх и затхлый воздух вокруг. Однако прошло ещё несколько минут, и головокружение стало сильнее, а к горлу подкатила довольно ощутимая тошнота. Олли попытался взяться за перила ржавой железной лестницы и присесть на ступени, чтобы отдышаться, и едва не рухнул вниз, через перила, головой в пол. В глазах неожиданно потемнело. Сипло выдохнув, он вцепился в перила обеими руками и всё-таки сумел сесть. Его желудок всё ещё пытался вывернуть самого себя наизнанку, и, сражённый настолько острым плохим самочувствием, Тукиайнен вдохнул полной грудью и задержал дыхание, искренне надеясь, что ему вот-вот полегчает. Оказалось, что, кроме гудения механизмов и его собственного стука сердца, на самом нижнем уровне катакомб были слышны звуки капающей воды и тихое пощёлкивание. Олли с шумом выпустил воздух и сглотнул. Пощёлкивание было тихим, быстрым и неритмичным. Как счётчик Гейгера. От внезапного жуткого осознания того, что он натворил, у него ослабели колени, и он, попытавшись было подняться, снова едва не скатился по ступенькам в затхлую воду. Яска отюдь не просто так назвал это место «заражённым радиацией метро». И теперь, прежде чем суметь выползти из катакомб в сухой холл и попросить хоть какой-то помощи у крайне недружелюбно настроенного спутника, который скорее пристрелил бы его, чтоб не мучился, он, Олли, потеряв сознание, сдохнет через несколько часов бесславной глупой смертью от острой лучевой болезни. Не познав ничего в жизни, едва успев вкусить воздуха свободной Пустоши, он умрёт в сыром подвале на ржавой лестнице, и раздутые лысые крысы-переростки найдут и обглодают его тело. А может быть, даже ещё не мёртвое тело. От этой мысли желудок снова болезненно сжался, Олли встал на колени, перегнувшись через перила, и его вырвало. Он постоял ещё несколько секунд, тупо глядя на проржавевшую насквозь бочку внизу под лестницей, после чего собрал все свои силы, поднялся, преодолел несколько ступенек и побрёл в поисках выхода, шатаясь и держась за отсыревшие стены. Парнишку жестоко мутило, перед глазами всё плыло, и его стошнило ещё несколько раз, прежде чем желудочные спазмы затихли. Он сам не понял, каким чудом и за сколько часов ему удалось вот так, вслепую, добраться до верхнего уровня, а затем и до холла. Его удерживала на ватных ногах лишь одна пульсирующая мысль. Он до боли не хотел умирать, особенно прямо сейчас и подобным образом. Ему было настолько плохо, что весь его юношеский романтизм покинул его, вся его готовность умереть свободным испарилась, и он упорно обшаривал руками стены, двигаясь вперёд в поисках выхода. Но, вывалившись обратно в помещение, где стояла горящая бочка, и громогласно храпел на скамье Яска, облегчения он не испытал. И в удушающем приступе паники от осознания близости смерти Олли решился на невероятное по своей наглости дело, которое в тот отчаянный момент показалось ему восхитительно верным и спасительным. Почти ползком он пересёк холл, добрался до потрёпанного рюкзака с пожитками Яски и, почти полностью разворотив его трясущимися руками, обнаружил на дне спасительный пакет антирадина. Сев на холодный пол и до боли уперевшись лопатками в жёсткое сиденье скамьи, Олли ослабил рукав, сжав зубы, ввёл иглу препарата себе в вену, закрыл глаза и провалился в небытие. На смену тошноте пришла пульсирующая головная боль. Приоткрыв глаза, Тукиайнен понял, что холл не плывёт, мир обрёл нормальные цвета и желудок больше не выворачивает, как от кислоты. Слабость во всём теле осталась, но она уже не предвещала скорую смерть, а скорее, наоборот, возвещала о её отступлении. За металлическими решётками, отделяющими станцию от Пустоши, брезжила полоска заката и сгущались сумерки. Медленно поморгав, пока глаза не перестали болеть от показавшегося чересчур ярким света, Олли осторожно вынул иглу и вдохнул. Он определённо больше не умирал. Если бы не запасы Яски, его тело бы уже остывало в углу. Вспомнив о Яске, он перевёл взгляд на пол и вдруг замер в ужасе, вспоминая всё то, что он сделал в состоянии аффекта. Рюкзак его агрессивного спутника был разворочен, а рядом со всем этим лежал пакет из-под полностью использованного антирадина. Кое-кто сегодня точно получит пулю в голову за весь этот беспредел, и Яска не посмотрит на то, что Олли сделал это всё в страхе смерти. Потому как его жизнь для его спутника не особенно-то и важна, скорее даже наоборот. Нужно было бежать. Срочно. Хватать свои вещи и бежать, куда угодно, как можно скорее, спасаться от справедливого гнева, спасать свою спасённую жизнь. Обратно в катакомбы Олли не сунулся бы ни за какие блага постапокалиптического мира, поэтому путь был только один. Дотянувшись до своего рюкзака и сжав его в руке, Тукиайнен вскочил на ноги и бросился бежать к решёткам. И ровно в эту же секунду вспомнил о своей мышечной слабости. Но было уже поздно. Его ноги подогнулись, и он у самого выхода с парадоксальным изяществом и совсем не изящным грохотом сбил Яскины пирамидки из банок, оцарапал лицо о металл решётки, врезался в неё и, приоткрыв весом своего тела, оказался снаружи. Перед глазами снова всё поплыло, в ушах поднялся шум, и Олли, не отойдя и нескольких шагов от входа в метро, потерял сознание. Очнулся он от голоса сочно матерившегося Яски, который хлестал его ладонями по щекам, и, видимо, не мог решить, пнуть его хорошенько со всей силы или всё же не стоит унижать его ещё сильнее, чем есть сейчас. Открыв глаза, парнишка испуганно посмотрел на Яску, который сразу же прекратил поток отборной брани и посмотрел ему в глаза таким злым взглядом, которого Олли никогда прежде в своей жизни ни у кого не видел. -Вам бы стоило застрелить меня, пока я был без сознания, - сипло, почти шёпотом сказал Тукиайнен, отводя взгляд. – Хотя это было бы слишком гуманно. -Перебьёшься, - сквозь зубы процедил Яска и сплюнул. – Если здесь стрелять, то на шум сбегутся все твари в округе. И сожрут не только того, кто заслужил унизительную смерть от моих рук. -Вы, по крайней мере, выспались, - огрызнулся Олли в ответ. Он был слишком уставшим, чтобы испытать хоть какую-то радость от того, что в этот раз он фактически вышел сухим из воды и выжил после всех сегодняшних злоключений. Ему показалось, что романтик в нём умер безвозвратно, и слушаться Яску теперь хотелось не из уважения, а из возникшего страха перед Пустошью и перед всем, что там могло произойти в будущем. -Скоро ты перестанешь радоваться, что остался жив, - словно прочитав его мысли, без угрозы, но с неприязнью сказал Яска, выпрямился и молча двинулся вперёд, в густые сумерки. Проклиная всё на свете, Олли не без труда поднялся на ноги и, потирая разодранную щёку, тихо поплёлся чуть в отдалении.