Bad Drugs

Равномерное пикание больничных приборов давит на тяжёлую голову. Веки точно свинцом залиты, и открыть их оказывается труднее, чем должно было бы. Но, к сожалению, это сделать у Чимина получается — значит, он жив. Эта мысль предстаёт такой обидной и несправедливой, что у гибрида грудную клетку сжимает, охватив его желанием закрыть глаза, уснуть и никогда не просыпаться. Но взгляд фокусируется на белых стенах частной палаты и каком-то копошении сбоку. — Я и моя медицинская команда не виноваты будем, если гибрид не придёт в себя — так ещё нас и убьют, видите ли, из-за этого...! — возмущается главный врач, как вдруг осекается, заметив, что глаза у пациента открыты. Он тут же принимается проверять его капельницу и все датчики, а когда хочет дотронуться до руки, в вену которой игла вводит в тело инъекцию, мальчишка опасливо дёргается, начиная шипеть. От слабости получается не убедительно, и тело всё ломит, мышцы точно атрофированы. Врач на это никак не реагирует, просто заканчивает проверку и кивает кому-то смутно знакомому Чимину, покидая палату. Тот мужчина с тёмно-рыжими волосами и беличьими ушами на голове опускается на стул рядом с койкой, поджимая губы в тонкую полоску. И гибрид понимает, что это его знакомый врач-психиатр. — Чимин, как ты себя чувствуешь? — с опаской, немного настороженно, задаёт вопрос. — Никак, — после некоторого молчания, хрипит гибрид. — Я себя просто не чувствую. — Мне так жаль… — шепчет тот, сглатывая. А вот мальчишке жаль, что он очнулся, что он, когда-то, доверился альфе, что считал его своей защитой и надеждой на долгожданную свободу, на которую теперь было плевать. Внутри нет того прежнего боевого огня, заставляющего сжимать зубы и каждый раз вставать с колен, глядя в лицо этому жестокому миру, пытаясь ему сопротивляться. До этого момента, что бы с ним не происходило — он держался. Всегда держался. Но теперь… просто не может. Ведь Чимин сломлен, разбит, потерян. — Он не хотел этого, — вдруг тише произносит врач, сводя в жалости брови к переносице. — Правда не хотел, потому что был не в себе. Я взял анализ, который показал, что в его крови было большое количество алкоголя и наркотиков. С его диагнозом и таблетками, что он принимает — это категорически противопоказано… — Я не хочу слышать никакие жалкие оправдания, — сквозь стиснутые зубы шепчет мальчишка. — Их просто нет, ничто не оправдает это. — Мистер Чон безумно волновался за тебя — он действительно не осознавал тогда, что делает. — Осознавал, — с противной болью на сердце говорит Чимин, прикрывая защипавшие глаза, добавляя с дрожью, пробившей всё тело: — И хотел… Так гадко на душе от этого: от принятия произошедшего. Да будь альфа хоть под наркотиками, хоть во вспышке агрессии — он мог бы сдержать себя, не делать именно этого. Да пускай бы он избил его: мальчишка бы понял и простил. Только вот Чон повёлся на поводу своих желаний, природных инстинктов и показал своё слабоволие. А Чимин не хочет, но, черт возьми, помнит чёрные глаза с горящим возбуждением, его лицо, мерзкие руки на себе и дикую, острую боль. И больше всего на свете желает никогда не видеть снова этого альфу, ненависть к которому обволакивает всё нутро. Как неожиданно и точно назло, дверь больничной комнаты открывается с другой стороны. Израненное сердце гибрида на это краткое мгновение останавливается, его глаза резко распахиваются, а животный страх сковывает и ужас подбирается к горлу. Чимин подскакивает на койке, подбирает к себе судорожно ноги, начиная часто дышать. Гибрид-альфа рядом пытается успокоить его, обездвижить, но мальчишка срывает с себя в порыве капельницу, раня руку, и ещё некоторые приборы, громко запищавшие. В ушах же отдаётся лишь сердцебиение и собственное повторяющее, словно в бреду: — Н-нет, не надо… не надо, прошу, не надо… Чонгук не шевелится совсем, не дышит почти и не моргает. Просто стоит и смотрит, как мальчишку утихомиривают и, незаметно для него, вкалывают ему снотворное. У альфы внутри беспорядок, просто беспросветный хаос и буря эмоций впервые за несколько лет. Так… странно. Раньше он не чувствовал ничего, а сейчас его разрывает водоворот чувств, где преобладает отвращение к самому себе и яростная злость к тому, кто послужил причиной его омерзительного поступка. А также глубокое чувство вины и сожаления, кислотой разъедающие его изнутри. Чон сжимает кулаки, тут же разворачиваясь, и игнорирует напрочь то, что в нём проскользнула печаль и резкая боль именно из-за такой реакции мальчишки на него.

***

Альфа раз за разом наносит новые удары, но кровавое месиво из лица мужчины не уменьшает его гнева. И даже переломанные кости и бессмысленные крики о помощи не помогают утолить злость. — Мразь ты редкостная, Сыен, — рычит Чонгук, хватая еле дышащего альфу за волосы и хорошенько прикладывая его о пол. — Ты, блять, не знал, что нельзя подсыпать психически нездоровому человеку долбанную наркоту?! И он в очередной раз бьет его носком ботинка в бок, выбивая болезненный стон и сгусток крови изо рта. Следующим таким ударом разворачивает его на спину, и Пак Сыен, скорчившийся от боли, взвывает снова. Его сломанные руки неестественно выкручены, ноги прострелены ещё изначально, и жизнь давно бы покинула его, если бы не Чонгук, что вколол ему адреналин, позволяя ещё дольше мучиться в жгучей агонии, умирая медленно в луже собственной крови. — Ты подохнешь, этот долбанный клуб сгорит дотла и, поверь, я заберу весь твой бизнес — единственное, чем ты так дорожишь и наживаешь тридцать лет, — с обжигающим хладнокровием процеживает альфа. — Только вот ничего не исправить, ублюдочная ты тварь. Не исправить того, что я, блять, сделал… Его руку, за которую он тут же хватается, начинает нездорово трясти. Он сводит челюсти, ощущая, как затмевается сознание пеленой безумия, нашёптывая его рассудку множество вещей одновременно. Чонгук трясёт головой и выхватывает пистолет, все оставшиеся пули выпуская в уже мертвое тело, дёрнувшееся в конвульсии. На курок нажимает ещё несколько раз без громких выстрелов, и мужчина выкидывает пустое оружие из руки, шумно хватая ртом воздух. — Сожгите это место, — властно указывает Чонгук своей охране, на ходу доставая таблетки, и залпом глотает их. — Чтобы от него и стены не осталось.

***

Мужчина стопорится перед дверью палаты, взявшись за ручку, и, собрав мысли в кучу, тянет её вниз. В ноздри вбивается характерный больничный запах медикаментов, бинтов и чего-то ещё специфического. Скорее всего, дезинфицирующего средства. На кровати лежит хрупкий мальчишка, которого Чон умудрился сломить таким гнусным, самым худшим образом. И сам отводит взгляд, успевая заметить сжавшееся тельце вместе с опустившимися кошачьими ушками. Он не знает, что сказать, как вести себя и вообще понятия не имеет, зачем пришёл к нему: понимает ведь, что видеть его не хотят и боятся до заметной дрожи. — Я больше не трону тебя, Чимин, — только и выдавливает из себя альфа. — Вы говорили так раньше, — тихо отзывается гибрид, не поднимая взгляда. — Говорили, что не позволите никому ко мне притронуться, а с-сами… — он судорожно всхлипывает и отворачивает голову, болезненно жмурясь: — Лучше бы вы оставили меня умирать… Чонгук цепенеет от этих слов, в полной мере осознавая то, что действительно сломил стойкую личность гибрида, который так цеплялся за свою жизнь, готовый бороться за возможность быть вольным. Он ведь сам хотел подарить ему столь желанную свободу, но только всё испортил. И теперь не узнаёт совсем ни его, ни самого себя. Чон срывается с места и размашистым шагом покидает больничную палату, в коридоре врезаясь в обеспокоенную Солу, приехавшую сразу же по звонку личного врача альфы. Она округляет глаза, встревоженная его видом, задерживая тяжело дышащего мужчину за руку, спрашивая принял ли он лекарства. — К чёрту их, — сипит Чон, пугающе резко вдруг меняясь в лице, налепляя на него маску хладнокровия. — К чёрту меня, к чёрту всё: забирай себе этого мальчишку, иначе я верну его на блядский аукцион. Звук мощной пощёчины раздаётся, кажется, по всей больнице. Конечно же, слышится он и за незапертой до конца дверью палаты, где слышны отчётливо и все сказанные слова. — Успокойся, — натянуто проговаривает Сола с жёсткостью во взгляде и суровостью в голосе. — Не смей говорить то, чего не предполагаешь в мыслях. Чонгук же язык прикусывает, ступает назад и медленно сползает вниз по стене, болезненно кривясь и отчаянно закрывая лицо руками. — Я не могу смотреть на него, Сола. Не могу смотреть в его глаза, зная, что я сделал с ним… — он впивается пальцами в свои чёрные волосы, внутренне борясь с самим собой, как вдруг горестно усмехается с ядом к себе: — Какой же я ублюдок. Он пугающе тихо и прискорбно начинает смеяться, а когда откидывает назад голову, прислоняясь затылком к холодной стене, то резко стихает, в один миг мрачнея. — Я просто такой же, как и мой отец… Тёмные глаза застилаются стеклянной пеленой глубокой горечи и ненависти, а женщину вдруг передёргивает. Она подлетает к нему и опускается рядом на корточках. — Нет, даже не думай так! Чонгуки, послушай меня, — она щёлкает пальцами перед его лицом, но, не видя никакой реакции, берёт его в ладони и на себя направляет, слегка встряхивая. — Послушай меня: это не так, понятно? Ты — не твой отец, Чонгук! Никогда им не был и не станешь, слышишь? Ты — не он… За тонкой стеной с обратной стороны Чимин сворачивается в калачик под одеялом, утихомиривая ускорившееся в испуге сердцебиение только от одного голоса Чона. Просто из-за его тона, и из-за этого страшного короткого смеха холодок по спине проходится. Но услышанное насчёт отца альфы запоминает, даже задумывается над этим на мгновение, но разъедающая грудь ненависть заставляет прекратить и выкинуть все мысли о нём из головы. Не хочется, чтобы Чонгук был даже там. Неделя проходит быстро и точно в тумане. Чимин обращается в человека лишь чтоб поесть или забыться в литературе, всё остальное время пребывая в безопасной для него сущности маленького мягкого клочка шерсти. За это время он ни разу не видел альфу, который каждый день по несколько раз сам оставляет под дверью много вкусной еды, десертов, новые интересные книги. Мальчишка всегда слышит его шаги, как он прислоняется лбом к двери или, бывает, сидит длительное время, о неё оперевшись. И в такие моменты страшнее всего становится, ведь подсознание сразу вспоминает ту ночь, нагнетая воображением о том, что подобное может в любую минуту повториться, стоит мужчине лишь приложить усилие. И прямо сейчас до Чимина, что поджимает себе худенькие ножки и книгу, взахлёб которую читает, доходит едкий сигаретный дым Чона, находящегося с обратной стороны комнаты. Тот протяжно выдыхает и произносит достаточно громко, чтобы за дверью его было слышно: — Знаешь, длительное самогрызение и ненависть к себе — самое нежелательное, но, кажется, моё излюбленное занятие. Я слышал мнения некоторых моралистов о том, что, раз ты поступил скверно, то должен раскаяться, насколько возможно загладить вину и нацелить себя, что в следующий раз поступишь лучше, — он делает глубокую затяжку, разглядывая побитые костяшки, что по одиноким вечерам наносят удары по боксёрской груше. — Но я понимаю, что невозможно загладить эту вину, что даже если я слёзно раскаюсь перед тобой, ты не простишь меня... И правильно сделаешь: ты не должен меня никогда прощать за это, котёнок… Это будет ужасно мерзко с моей стороны, если я скажу, что мне правда безумно жаль? Уверен, что да. В его голосе слышится горькое отчаяние и то самое раскаяние, а на устах отрешённая кривая улыбка: скорее нервное из-за того, насколько же жалким он себя ощущает. Чувство вины потихоньку сводит с ума на пару с психическим расстройством. И он, несомненно, позволит этому случиться. Не сейчас, конечно, может и не в ближайшее время. Ведь сначала он должен позаботиться о гибриде-омеге, обеспечить его безопасность, от самого себя тоже, и выполнить всё задуманное. — Я так хотел приручить тебя, — продолжает Чонгук с вернувшейся ему отрешённостью, — не насильно привязать к себе, хотел, чтобы ты остался со мной, потому что… потому что рядом с тобой, даже когда ты там, за дверью, я не чувствую себя одиноким. Ведь знаю, что ты рядом… И я ничего от тебя не жду, только не бойся меня, хорошо? — он молчит с минуту, где-то в укромном углу сердца надеясь услышать ответ, вскоре заканчивая: — А когда разберусь с делами Хваюга, то отвезу тебя за границу, где ты будешь свободен и в безопасности, и я навсегда оставлю тебя. Чимин вздрагивает от мурашек, пробежавших по нежной коже от этих слов. В груди, где всё поросло жгучей ненавистью, болью и презрением, вновь зажигается маленький, слабый огонёк надежды, подпитавшийся этим обещанием мужчины. — Пойдём завтра в океанариум, Чимин, — неожиданно серьёзно и уверенно добавляет Чон, затушив сигарету. — Я не хочу с вами никуда идти, — непроизвольно срывается с губ мальчишки прежде, чем он успевает задержать себя и осечься, в страхе скукоживаясь и поглядывая на дверь, готовый вот-вот принять иное обличие. — Это не вопрос, котёнок, — грустно усмехается альфа, у которого на душе аж отлегло, когда он, наконец-то, услышал этот заветный тоненький голосок.

***

Огромное здание поражает своими размерами: внутри всё разделяется на тематические секции. От внушительных объёмов аквариумов дыхание перехватывает, а разнообразных окрасок и форм морские обитатели настолько прелестны, что сдержать даже слабой улыбки не получается. И Чимин улыбается. Впервые за последнее время. И впервые, помимо ужасных мыслей, он не думает ни о чём плохом, а внутри так спокойно на его бедной истощённой душе, тем более что в целом здании больше ни души, кроме них двоих. Мальчишка прислоняется ручками к стеклянному окну, за которым плавают смешные цветастые рыбки. С интересом наблюдает за ними, обнаруживая всё новые их виды, а после перемещается к другим небольшим аквариумам, где забавно двигаются подводные крабы, а рядом — черепашки. Взгляд цепляется за нечто яркое, и мальчишка чересчур резко меняет своё направление, отчего альфа сзади, что держит дистанцию между ними, даже теряется, застопорившись и быстро повернувшись в противоположную сторону. Гибрид-омега во все глаза восторженно разглядывает красно-оранжевых созданий с, будто бы неоновыми, голубыми плавниками. Одно из них подплывает ближе, и Чимин с приподнятыми уголками губ прислоняет палец к холодному стеклу, словно касаясь её. — Королевский центропиг, или огненный ангел, — тихо произносит Чонгук, стоящий сбоку на другом конце аквариума. — Вы ещё и ихтиолог? — изгибает бровь мальчишка, правда удивляясь факту, что тот может что-то знать о морских обитателях. — Скорее филолог, — спокойно отзывается тот, указывая на табличку с описанием и характеристикой рыб, что висит на каждом аквариуме. — И умею читать. — Выскочка, — у Чимина случайно получается буркнуть себе под нос, наивно полагая, что его не слышат, и заворачивает в другой зал. А на строгом лице мужчины образуется тень улыбки, обычно холодные глаза, но теперь с плеснувшей теплотой провожают спину гибрида. Альфа медленно ступает следом, сохраняя расстояние между ними в метра два, замечая, как напрягается сразу Чимин, если тот заходит за «черту». Потому и не давит совсем, безмятежно идя и наблюдая за тем, как мальчишка вновь загорающихся жизнью глаз оторвать не может от интересных существ моря и океана. По началу, конечно, гибрид, полностью зажатый, еле ножки передвигал, боясь лишний шаг ступить. Он боялся даже взглянуть на интересующий его аквариум, всё поджимая к себе ушки, ожидая, почему-то, удара со стороны Чонгука, крика или чего-то в этом роде. Но после альфа даже не смотрел на него, специально отходил, позволяя Чимину направляться туда, куда он сам хочет. Со временем Чимин и вовсе привыкает к молчаливой тени за собой, уже не сосредотачиваясь на нём, а просто наслаждаясь приятной атмосферой волшебного океанариума с разными подсветками и дизайном в каждой тематической зоне. А сейчас он сидит на небольшой скамейке в стеклянном туннеле, со всех сторон которого подводное царство, и сверху как раз проплывает большой скат. Гибрид-омега действительно наслаждается этим местом, рассматривая всё внимательнее небольших акул, утыкающихся в стеклянные преграды и уплывающих обратно. Он вздрагивает от неожиданности, когда перед его лицом оказывается сахарная вата, а на колени небрежно опускается мягкая сувенирная игрушка большой тигровой акулы. Чимин округляет глаза, несколько раз моргая, чувствуя забившееся в бешеном ритме сердце от внезапного испуга. Он переводит опасливый взгляд на спокойное лицо Чонгука, что протягивает ему сладость на палочке, и отворачивает голову, не решаясь пошевелиться. — Не надо меня бояться, котёнок, — медленно проговаривает тот, после каждого слова делая паузу, настойчивей ведя рукой. — Я ничего плохого тебе не сделаю. Возьми. Тот громко сглатывает, и, всё ещё глаз не поднимая, послушно берёт в подрагивающие пальчики розовую вату. Снова дёргается, когда случайно, почти невесомо, касается его шершавой кожи ладони, вжимая голову в плечи. — И вновь ты такой дикий ко мне, — с непонятным Чимину тоном произносит мужчина, сам опускаясь на соседнюю лавку лицом туда, куда «смотрит» спина мальчишки. «А на что ещё рассчитывала такая мразь, как ты?» — проносится в голове у Чона, и он наклоняется к своим коленям, опуская на них локти и сцепляя пальцы в замок. Сознание всё играет с ним злую шутку, продолжая эту беседу с самим собой, в которой настоящая личность мужчины притесняется той другой, что норовит быть хладнокровной, бесчувственной, жестокой. Он что-то невнятно бормочет и встряхивает головой, а после устало, так измученно проводит ладонью по лицу, прикрывая опустошенные глаза. Чимин поджимает губы, всё это время украдкой глядя на Чонгука, неспешно поедая первый в жизни раз эту вкусную сладость. Но она комом встревает в горле, а грудную клетку сжимает от странных противоречивых чувств. — Ты как-то хотел знать, что произошло со мной, — вдруг подаёт тихий, утомлённый голос мужчина. — Из-за чего началось… моё расстройство. — Можете не рассказывать, — отвечает мальчишка, переводя взгляд с него на плавно двигающихся акул, подавляя свой растущий интерес. — Не знаю, зачем, но мне хочется, чтобы ты знал — сжимая зубы, говорит тот. — И не знаю, почему, но я правда хочу поделиться этим с тобой. Он несколько минут просто молчит, играя желваками на серьёзном лице, собираясь с мыслями. Рука же сама лезет за пачкой сигарет в карман, и, в тот момент, когда он прикуривает, слышит: — А как же ваше умение читать, «филолог»? — сводит бровки гибрид, кивая на табличку с надписью о том, что курение на всей территории океанариума запрещено. — Это моё здание — плевать, — фырчит с тонкой сигаретой меж губ тот. — В-ваше? — округляются морские глаза с топлёным шоколадом. — Я купил его для тебя, — невзначай пожимает плечами мужчина, будто он говорит о покупке какого-то обычного игрушечного набора. — Можешь хоть каждый день приходить сюда, если захочешь. У Чимина слов нет, и он давится сладостью, негромко кашляя в кулачок. Это никак не комментирует, просто ожидает, если честно, с любопытством, рассказ Чона. И мужчина, судорожно выдохнув дым и набрав взамен больше воздуха, начинает: — Мой отец был той ещё сволочью. Подлым и жалким мерзавцем, строившим из себя невесть что, хотя владел лишь мизерным дешёвым мотелем где-то при дороге, и то уйдя в крупные долги. Он постоянно бил меня и… папу, не щадя его совсем. Тот делает длительную затяжку и паузу, то ли вспоминая, то ли подбирая слова, накаляя ещё больше интерес Чимина, всё бросающего на него краткие взгляды. — Может быть, ты думаешь, только поэтому я такой: обиженный ребёнок, получавший побои от пьяницы-отца, — Чонгук испускает беспристрастный смешок, добавляя: — Но нет. Один родитель меня любил, заботился обо мне и защищал, принимая удары на себя. Пусть я был зачат насильно, но мой папа никогда не отворачивался от меня. От него я, хоть и немного, но получал семейное тепло, когда того обмудка не было дома. Гибрид дышит через раз, внимательно слушая и внимая информацию, не зная, но догадываясь, чем всё закончится. Он видит задрожавшую руку мужчины, который тут же принимается искать лекарство в кармане куртки. После продолжает: — Не знаю, в какой точно момент у того двенадцатилетнего ребёнка сломалась психика: когда он видел, как отец до смерти насилует его папу, и он, сидя в чулане, смотрел на это, дрожа от страха, будучи бессильным, чтобы помочь… Или когда всё же убил отца, разбив его череп каким-то тупым предметом, — взгляд у Чонгука совсем поникший, пустой, а лицо ничего не выражает: оно просто белое полотно. У Чимина сердце пропускает несчастный удар и сжимается. Как бы сильно он ненавидел этого мужчину, но он испытывает жалость к тому маленькому мальчику, видевшему, как с его любимым родителем, единственным, от кого он получал тепло и любовь, поступают так ужасно — это леденит кровь. И… такое медленное, мучительное, явно ужаснувшее чувствительное сознание ребёнка, убийство. Теперь Чимин окончательно понимает причину психической травмы его рассудка. Погибший от насилия один родитель и труп другого от собственных рук. — И мой папа, кстати, был гибридом: белым, пушистым, таким красивым котом-гибридом. От этого предложения и вовсе всё внутри скручивается в тугой узел. Чимин резко поворачивает голову на Чонгука, встречаясь с его тёмными глазами, которые он так презирает, но в этот момент они полны горькой боли, огромного сожаления и глубокого одиночества. Мальчишка сразу же вспоминает фразу, которую альфа сказал тогда, в больнице: что он такой же, как и его отец. А произошедшее недавно, как он понимает, оставило такой сильный осадок на душе как Чимина, так и Чонгука. И от этого всего становится столь запутано и боязно, что гибрид не понимает, конкретно отчего душа ноет и становится на ней как-то тоскливо. Наверное, раньше Чимин обнял бы мужчину, чтобы утешить эту бурю внутри него, о которой известно лишь благодаря потемневшим глазам, ведь лицо его было в маске привычного беспристрастия и хладнокровия. Но сейчас гибрид-омега страшится даже так долго держать зрительный контакт с ним и отводит взгляд, к себе ближе одной рукой прижимая большую игрушку. На самом деле, на языке вертится множество слов, которые он бы сказал ему раньше, которые, если не взбодрили, то точно сделали бы тепло альфе. Но, конечно же, Чимин молчит и в одну точку уставляется. Потому что уже всё не так, как было раньше. Он мнётся с полминуты, но всё-таки собирает хоть какие-то остатки прежнего себя и передвигается на край лавочки, протягивая альфе ещё много оставшейся сладкой ваты на палочке. — Х-хотите?..

***

Чувственная лирическая музыка льётся из колонок, а вино — в хрустальный бокал. Женщина грациозно держит его, разглядывая, как тёмно-алая жидкость плещется о его стенки, и после отпивает, прикрыв глаза. На её оголённых плечах — чёрный полушубок, и она поправляет его, чтобы удобно прилечь на плечо гибрида-альфы. — Хоть на один вечер по-настоящему расслабься и не беспокойся, Сола, — выдыхает Дже, обнимая её одной рукой, прислоняясь губами к светлой макушке. — Не знаю, как, — хмурится она, снова отпивая излюбленный напиток. — Чимин его не простит, Дже… просто не сможет… — Я уверен, что Чон всё сделает, чтобы вернуть его доверие. — Но оно не станет таким, как прежде. Доверие ведь как бумага, раз помнёшь — идеальным оно уже никогда не будет, как не ровняй. А Чонгук помял донельзя. И он так хотел, чтобы Чимин остался с ним... Проклятие, он так чертовски сильно хотел этого… — женщина жалобно ломает брови, прижимаясь больше к своему возлюбленному. Тот раскрывает руки для объятий, в которые и ныряет Сола в расстроенных чувствах. Она не перестаёт думать о мальчишке и Чоне, прекрасно осознавая, как же сильно этот ужасный поступок изменил всё, почти что без шансов на исправление. Сола с грустью вздыхает, но расслабляется в руках своего мужчины, уложив голову на его груди, умудряясь периодично попивать вино, пока её губы не захватили другие, сцеловывая и алкоголь, и её улыбку. — Изви… извините, кхм… — вдруг из-за угла показывается лохматая макушка перетаптывающегося омеги, что в неловкости водит глазами по сторонам. — М? Тэхён, что-то случилось? — отрываетcя от любимого Сола, замечая парня. — Я вспомнил кое-что насчёт Хваюга... Кажется, я знаю где может быть та его карточка, о которой спрашивал у меня Чимин. Сола и Дже переглядываются, одновременно возвращая заинтересованные взгляды на омегу.

***

— Тебя разве укачивало в машине? — вопросительно изгибает бровь альфа, глядя на то, как скорчившийся и побледневший мальчишка извергается на обочине, где пришлось срочно остановить машину. — В-вообще-то, да, часто… — сипит тот, жмурясь от тошноты. — Но не так: наверное, сладкая вата поспособствовала этому… Его снова рвёт, и он опасно пошатывается, а Чонгук инстинктивно подлетает к нему, аккуратно придерживая за талию. Чимин же, дико зашипев, в ужасе отскакивает от него и случайно падает на жёсткий асфальт, царапая ладошки. Он вжимает голову в плечи, а в следующий момент уменьшается в размерах и теряется в своей одежде. Чон, сжимая губы, старается не думать о том, как всё внутри, особенно сердце, неприятно скручиваются от мысли, насколько же Чимин боится его, не доверяет и, конечно, ненавидит — от последнего больнее всего. Мужчина присаживается на корточки, откапывая в одёжке маленького серого кота с блестящим бриллиантовым ошейником. Он склоняет голову, смотря прямо в глазки-бусинки, и ноющая надежда вынуждает его приблизить к нему руку. Гибрид скукоживается весь, но длинные пальцы так нежно и ласково проводят по гладкой шерсти, что через краткое мгновение он, невольно, почти что мурчать начинает. Но вовремя остерегается и, перебирая маленькими лапками, пытается назад отбежать, прочь из-под этой ненавистной ему руки. Только вот он запутывается в тканях и застревает в горлышке майки. Альфа поджимает губы в полоску, сжимая кулак из пальцев, что гладили мягкую шёрстку, и после помогает тому высвободиться, взяв на руки. — Тебе всё равно придётся терпеть меня, котёнок, пока не доедем до дома, — говорит Чонгук, пряча гибрида в куртке, что некогда было привычным для них двоих. — Может быть, в этой форме тебя не будет так сильно укачивать?... И Чимин, убаюканный тихой мелодией из динамиков машины и аккуратной ездой, проваливается в сон. На удивление, хороший, впервые за долгое время. Такой тёплый и уютный, с запахом океана и дымом не противных, даже сладких, как сахарная вата, сигарет, и нежными руками.