Bad Drugs

19:34 Чонгук прощается с важной персоной: мэром Пусана, пожимая руку и дежурную беспристрастную улыбку на лицо натягивая, учтиво кивая ему. Их встреча знаменуется увлекательной беседой насчёт поднявшихся протестов в городе и президентских кандидатур, о будущем этого государства. И встреча эта увенчалась успехом. Альфа, уставший за этот выматывающий день, проводит рукой по лицу, поглядывая на время на наручных часах. Он рассчитывал освободиться намного раньше, так что прямо сейчас отправится к своему гибриду-омеге, чтобы провести с ним как можно больше безмятежного и согревающего душу времени. При воспоминании о мальчишке, Чон осознаёт, что не принял в обед таблетки, потому тут же тянется во внутренний карман пиджака за ними и выпивает залпом, выбрасывая пустую бутылку от воды. В центре города совсем иначе, чем там на окраине, у моря, где находится отель: здесь нескончаемый гул этого бесконечного городского движения, стоят повсюду полицейские машины, что так и не убрали с улиц после прошедшего митинга, готовясь к очередному, когда он случится. Оттого и людей мало, а если и есть, то они запуганные, настороженные, оглядываются с опаской. Только альфа собирается было закурить, как его вдруг окружает со всех сторон целый полицейский отряд, выбежавший неожиданно из-за угла здания, обескураживая и охрану Чона. Тот же напрягается незаметно для всех, даже бровью не ведёт, контролируя умело эмоции на лице. И один из полиции к нему подходит, держа его на прицеле, громко и чётко произнося: — Чон Чонгук, вы арестованы по подозрению в совершении убийства Ким Хваюга! Вы имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде… Альфа лишь на краткий момент теряет самообладание, на лице показывая замешательство и глаза округляя, но руки свои смиренно позволяет заключить в наручники. Пока его ведут к машине, перед глазами стоит один только его котёнок, который ведь точно беспокоиться за него будет. Наверняка испугается, когда Чонгук, скорее всего, не вернётся к нему сегодня.

***

— У вас нет никаких доказательств, — начиная раздражаться, в который раз жёстко повторяет снова и снова Чонгук, хладнокровным взглядом прожигая дыру в детективе убойного отдела. — Ким Хваюг умер на своей вилле, в окружении шлюх, наркотиков и алкоголя: это уже подтвердили и очевидцы, и судмедэкспертиза, и детективы в Сеуле, расследующие это дело. Мужчина третий час сидит в комнате допроса, сначала ожидая долго, а после трактуя одно и то же, всем своим видом внушая свою правоту. Относительную, правда: ведь то была «официальная» версия смерти Кима, выпущенная в свет для СМИ. Люди Чона и Солы всё идеально подстроили, сделав это убийство просто несчастным случаем из-за отравления вредными веществами и превышенной дозы наркотических средств. — Вы не имеете права меня здесь держать, детектив Бао, и вы это отлично знаете, — твёрдо произносит альфа. — У нас ордер на ваш арест и заявление от Ким Исэна: родного брата Ким Хваюга… — Он всю полицию в этом городе купил, или только ваш отдел? — изогнув бровь, любопытствует тот. — Жалкие продажные псы — не удивительно, что здесь всё прогнило. Чонгук видит, как мнётся детектив, пытаясь как-то оправдаться, но сказать нечего. Мужчина нервно ногой начинает дёргать от осознания происходящей ситуации после упоминания этого имени. Ким Исэн просто-напросто воспользовался продажными копами, чтобы задержать его в участке. А значит, что это он сделал для того, чтобы альфы не было в каком-то другом месте. И до Чона окончательно доходит. Он глаза резко расширяет, впиваясь ими в мужчину напротив, выражающими, наверное, нечто страшное, раз тот аж поежился весь и голову вжал. — Я клянусь: сделаю так, что каждый из вашего жалкого отдела убийств будет мучительно гнить в какой-нибудь канаве до конца своих дней, если вы сейчас же меня не выпустите, — угрожающе проговаривает он, своим взглядом это подтверждая. — Н-но, н-нам нельзя, — заикается от испуга тот, подавляясь под мощной аурой этого альфы. — У н-нас ордер на ваш арест… И Чонгук вдруг с места подрывается, наплевав на наручники, что сковывают руки и цепями приковывают к железному столу, через который он хватает побледневшего альфу за пиджак, стряхивая его с силой. Раздражение в нём вскипает с каждой долей секунды, глаза в решительности сужаются, и им одолевает лишь дикое желание быстрее оказаться рядом с Чимином, услышать его голос и узнать, что с ним всё в порядке, что ему ничего не угрожает этой ночью. — Ты хоть знаешь, кто я? — обжигает он пугающим холодом, а у детектива поджилки от страха трясутся. — Немедленно, блять, выпусти меня отсюда, мне нужно быть в совершенно ином месте!... Двери в камеру допроса вдруг со скрежетом открываются, и Чон сразу взгляд переводит на вошедшего альфу с противной, гадкой ухмылкой на лице, которую кулаком так хочется стереть. — Ай-яй, нельзя так обращаться с детективом, Чон Чонгук, — мотает головой тот самый Исэн. — За это можно ещё статейку накатать, если постараться. Полицейского, вжавшего голову в плечи, бесцеремонно отшвыривают от себя, переключая всё своё внимание на другого. Чонгук челюсти сводит, дёргается было к нему, но чёртовы наручники ограничивают в движениях. — Бешеным волкам так и положено сидеть на цепи, — скалится Ким Исэн, явно наслаждаясь беспомощностью своего врага. — Как и шкурам из низшего общества. — Я живьём сожгу тебя в агонии, сукин сын, — проговаривает жёстко Чон, кулаки сжимая. — А вот нет, — кривит рот, — я чистокровный альфа — это ты сын суки. Жалкие гибриды вообще не имеют права даже ребёнка альфы вынашивать, только член в себя… Он затыкается из-за характерного грохота цепей, когда Чонгук со жгучей злостью в почерневших глазах резко кидается на него с устрашающим звоном железа. — Закрой свою грязную пасть, — гневно хрипит тот, не имея возможности даже двинуться дальше от стола. — И это не так. Эта гнилая, испорченная система скоро рухнет, а вместе с ней и ты будешь разлагаться среди червей, ублюдок. — Ты настоящий психопат, — изгибает бровь Исэн. — Ни один альфа в здравом уме не будет так думать. Какое ещё равноправие, Чон? Какая справедливость? Они низшие существа, просто животные! Раз уж трахаешь эту дрянь, то какого хрена ты суёшься в государственные дела?! Его аж трясёт от возмущения и желания уничтожить этого мужчину, из-за которого все его золотые планы провалились с крахом, а в будущем он и вовсе может лишиться всего: своего аукционного бизнеса, продажи гибридов-омег, всех своих сбережений. Он может потерять всё из-за этого альфы, всунувшего нос в совсем не своё дело. Но Ким Исэн не собирается так просто избавляться от него. Не сейчас. — Хочешь знать, что будет? — на его лице кровожадная улыбка образуется, и он медленно приближается к застывшему, режущему без ножа своим острым взглядом, альфе, от которого исходит жгучая опасность. — Скоро я достану твою шавку... как ты его там называешь? Котёнок, да? — мерзко скалится. — Так вот, я на твоих глазах буду иметь твоего котёнка, Чон, а ты будешь смотреть, как он кричит, плачет и зовёт тебя, но будешь не в состоянии что-либо сделать… Огромной ошибкой для него было говорить такое. И ещё одной — подходить к мужчине, которого от охватившей свирепой ярости затрясло, и Чонгук слишком неожиданно хватает того за горло, перекрывая дыхание, и со всей дури впечатывает в стол, разбивая ему нос в кровь. Он стискивает пальцы, отчего Исэн глаза закатывает и задыхается, ещё раз ударяет мощно головой о железную поверхность, в гневе зверски рыча: — Сука, ты и пальцем его не тронешь, выблядок! Ким Исэн уже сознание теряет, беспомощно барахтаясь, как подоспевшая охрана отлепляет от него альфу, ударяя того электрошоком дважды, и своего босса, судорожно хватающего ртом воздух, в сторону отводя. Чонгук кряхтит и болезненно кривится, когда электрические разряды пронзают тело вновь и вновь, будто в сознание стреляя колющими мелкими пулями. Оно затуманивается от этого и от сильных, разрывающих чувств злости и… страха. Страха за своего хрупкого мальчика, оставшегося одного без его защиты. — Жалкое зрелище, — выравнивая дыхание, проговаривает Ким. — Вечно спокойным Чон Чонгуком так быстро овладевает звериная ярость, когда речь заходит об этой шавке. И, знаешь, когда я вдоволь его оттрахаю, то сверну шею и швырну тебе его дохлую тушку, чтобы наблюдать за тем, как ты окончательно сойдешь с ума и сам убьёшься. А пока уведите его отсюда, — через плечо бросает своим людям, покидая помещение. По лицу Чонгука несколько раз проходятся кулаками, из колеи выбив и помутнив рассудок, отчего рука нездорово трясётся, и Чон начинает дышать через раз. Его глаза покрываются ледяным безразличием, сменяя злобу в них на пустой взгляд хладнокровного жестокого убийцы, готового пойти абсолютно на всё, ради одного лишь гибрида-омеги. Ради него он готов хоть весь город вырезать, и никакие цепи его не удержат.

***

Громкие крики и возгласы идущих людей, полицейских сирен и скорой помощи смешались в одну массу шума начинающегося протеста. Замёрзшее тельце с разодранными коленями, локтями и ссадинами ноет, когда мальчишка глаза медленно разлепляет от этого шума, протирая их от пыли и засохших слёз, разглядывая совершенно чужую местность, теряясь при утреннем свете. Внутри всё перекручиваются, когда им одолевают сомнения насчёт того, ждёт ли его Сола, спустя столько-то времени, в назначенном месте? Отправилась ли она искать его? И что, если им так и не удастся найти друг друга?.. Его передёргивает, и он ещё больше сжимается в калачик, стараясь тепло сохранить. Вопросы сменяются в голове один за другим, всё тревожнее и тревожнее становится внутри. Чимин хватается ладошкой за область, где под рёбрами болит, за байку своего альфы, что накинул перед самым выходом, будто его тепло всё ещё ощущая и слабые нотки его запаха. Он скукоживается, ещё более хрупким и жалким выглядя, лёжа кульком на холодном картоне. Ведь так чертовски страшно за Чонгука, так боязно от страшных догадок, лезущих в голову. Если бы гибрид верил в Бога, то он, не переставая, молился бы за него, но, увы — остаётся только слёзы сдерживать и не нагнетать, не накручивать себя и не поддаваться тревожности. — Будь в порядке, Чонгук… — жалобно шепчет самому себе, жмурясь, — только будь в порядке, прошу… так хочу к тебе… Он прокручивает меж пальчиков подвеску на шее, вспоминая последние, наполненные безмятежностью и счастьем дни, казавшиеся сейчас какими-то недосягаемыми, как вдруг слышит сквозь всю городскую шумиху шаги где-то рядом и голоса. Чимин ещё больше забивается в угол между картонной коробкой и грязной стеной, к себе ножки подгибая, готовый вот-вот принять иное обличие, если что, и прислушивается, весь напрягаясь. И каково же было его удивление, перемешанное после с долгожданным облегчением, когда из-за поворота показывается морда тигра, который, при виде мальчишки, будто бы улыбнулся. А в следующий момент на того налетает с крепкими, точно материнскими объятиями женщина, тут же к себе прижимая, пока другой сменяет сущность и одевается. — Как же я рада, что ты цел, — с таким же безмерным облегчением выдыхает Сола, гладя его по голове. — Мы всю ночь искали тебя, малыш. У гибрида в глазах щиплет, и с души точно груз спадает, заменяясь ощущением безопасности и собственной значимости. Так крепко и нежно его обнимал один лишь Чонгук, но тогда иные чувства внутри были. Сейчас же мальчишка несмело ручонки опускает на спину женщины-альфы, в ответ обнимая, и чувствует то, чего никогда прежде, кроме как с Чоном, не испытывал: семейное тепло. — Нам надо уходить отсюда, начался протест, поэтому всё перекрыто, — ещё раз сильно стиснув его в своих объятиях, она выпускает наконец Чимина, помогая ему на ноги встать. — Придётся пройти сквозь него, чтобы перебраться через проспект… — Где он, Сола? — неожиданно спрашивает тот, обращая на неё большие, дрожащие глаза. — Что с ним? По спине пугающий холодок проходится, когда вместо ответа получает потупленный взгляд, не понимая её затянувшегося молчания. Его начинает трясти. — Почему вы молчите? — сглатывает мальчишка, а внутри всё неприятно скручивается. — Скажите хоть что-нибудь… Сола, не молчите! Почему вы ничего не говорите?! Прошу! — Всё будет хорошо, Чим, — в какой-то горестной полуулыбке растягивает она губы, продолжая водить ладонью по серому затылку. — Что бы не произошло, ты справишься, ты же такой сильный, как и он… — Н-нет, прошу, нет… — отрешенно выдыхает гибрид, тут же отходя на трясущихся ножках от неё. — Не смейте так говорить. Т-только не так, пожалуйста… В глазах влага скапливается, как и ужасные мысли в голове, самые худшие, давящие на плечики искалеченного этой жизнью: и душой, и телом, Чимина. Он задыхаться начинает от собственных чувств и страха, а в уголках глаз уже прорезаются прозрачные кристаллики. И пополам сгибается, когда видит болезненное выражение лица Солы, ведь его всего наизнанку выворачивает. Всё вокруг меркнет по сравнению с ужасными мыслями насчёт Чонгука, крутящимися в голове. — Малыш, послушай меня, — она приближается к пребывающему в эмоциональном шоке гибриду от всевозможных догадок, сжимая его плечи, немного тормоша.— Он жив, слышишь? Он точно жив, просто сейчас я не могу тебе ничего сказать более достоверного насчёт его состояния, но ты должен собраться, хорошо? Ради него, Чимин, возьми себя в руки и будь сильным ради него. Не время отчаиваться, соберись, давай... Тот судорожно тянет носом, машинально хватаясь за кулон, пытаясь сердцебиение успокоить и унять дрожь, вспоминая тёплые, успокаивающие объятия мужчины. Сола права, ведь сейчас нельзя впадать ни в какую панику. Он не позволит эмоциям взять над собой верх, и будет сильным. Ради него, ради самого себя. Чимин настороженно по сторонам оглядывается, ступая прямиком за Солой, за руку её держа, ни на шаг не отставая, а сзади Дже прикрывает их спины. Живот скручивает от беспокойства, когда он наблюдает в живую за тем, что видел лишь на экране. Люди митингуют на главном проспекте, держа плакаты и за руки друг друга, крича о свободе, что желают обрести: одни для себя, другие для своих любимых, третьи для справедливости в стране. Государственные служащие по охране общественного порядка должны его и сохранять, по идее, но сами же накаляют ситуацию, прессуя и некоторых даже пихая и ногами избивая, отчего среди протестантов волны недовольства и злости поднимаются. Маленьким светлым лучиком на этом ещё более-менее мирном протесте, но в то же время леденящим кровь, мелькает девчушка в белом платьице с длинными кроличьими ушками, держащая в руках букет ромашек. Она прижимает его к себе и через толпу пробирается, пытаясь найти родителей, за какой-то парад всё принимая, не замечая детским взором ужасов, что таятся на обочине, где избитым гибридам лёд прикладывают. Девчушка вдруг выскакивает из всеобщего потока, округляя глазки при виде вооружённых альф, стоящих несокрушимой стеной. Она склоняет голову и протягивает одному цветочек. И вот последней каплей, точкой запуска мощного механизма, под названием «разгневанный народ», становится один только выстрел. Одна пуля, от которой маленький гибрид замертво падает наземь, рассыпая букет ромашек. У Чимина от этой душераздирающей картины жалкий крик изо рта вырывается, и он закрывает его руками, застывая на месте. А в следующее же мгновение абсолютно всё меняется. Ещё кто-то кричит громко вместе с ним и начинает кидать всем попавшимся в госслужащих альф, начиная с агрессией на них налетать. В протестантов же пускают газ, ослепляющий и душащий. И полиция начинает применять силу, с дубинками и пистолетами отгоняя всех. Из-за возникшего хаотичного движения Чимин теряется. Его пинают плечами, непроизвольно уводя дальше по течению толпы от взволнованной пары, которых так же по сторонам раскидывает, и те зовут мальчишку по имени, пытаясь противиться толкающий силе людей. Они распихивают всех, друг к другу тянутся и пальцами сплетаются, вместе противясь пучине людской паники и агрессии. Они не теряют из виду бедного гибрида, стараются к нему подобраться, как очередные кинутые дымовые шашки заставляют людей по сторонам рассыпаться, дым разъедает и застилает глаза. Мальчишка спотыкается о бегущих людей и падает на землю, тут же голову закрывая ручонками, ведь толпа, впавшая в панику и агрессию, становится неконтролируемым орудием. Чимин съёживается, сердце в испуге заходится, а тело болит от ударов ног, случайно проходящих по нему. Он пытается встать, но его снова задевают, откидывая назад, не давая шанса миниатюрному гибриду выбраться из этой пучины. По виску проходятся ботинком, отчего голова кругом идёт, и теперь даже на жалкие попытки сил нет. Чимину хочется зареветь от собственной беспомощности, от этой ужасной жизни, что довела его до такого. Хочется, чтобы все мучения прекратились. И, наверное, гибрид-омега позволил бы себе провалиться во мрак окончательно, где его бы затоптали до смерти, но в сознании вдруг всплывает образ Чонгука, которого запомнил тем утром, когда в последний раз его видел. Такой домашний, уютный и нежный… любимый. «У тебя есть мечта?» Да, у Чимина она есть, и он будет за неё бороться, как боролся когда-то за свою свободу. Он не может просто так сдаться сейчас. Он, чёрт возьми, сильный. Всё сможет вынести, всё, что угодно, лишь бы не потерять своего альфу. И, все свои последние силы собрав, мальчишка на ноги дрожащие поднимается, слабенькими пиханиями пробирается через толпу, отчаянно зовя пару. Какой-то незнакомый альфа вовремя подхватывает его, не позволяя упасть и с волнением в голосе просит быть осторожнее и скрыться в безопасном месте. А у того сердце сжимается непроизвольно от мысли, что даже в чёртовом прогнившем государстве, среди альф, которых Чимин всю жизнь ненавистно презирал, есть хорошие люди, желающие бороться за волю других. И он видит их сейчас здесь, помогающих омегам и гибридам, закрывающих их собой или вынося оттуда раненых на руках, придерживая, оказывая помощь в этой борьбе. Мальчишка буквально выскакивает из потока протестантов и полиции, что смешались в большую хаотичную массу, и дыхание выравнивает, метая взгляд в поисках Дже и Солы. Сердце колотится сильно-сильно, из груди норовя вырваться, а глаза режет от слёз из-за едкого дыма и бушующих внутри эмоций. Наконец взгляд выделяет среди суматохи знакомые силуэты вдалеке, немного дальше от проспекта и основных действий, и он сразу же кидается к ним, оббегая людей на тротуаре. Только вот нечто явно не так, ведь оба стоят спиной к спине, держат пистолеты наготове, выглядя напряжённо и беспокойно, будто в толпе выглядывая противников. — Сола, Дже! — всё же выкрикивает гибрид, не сбавляя темпа. — Нет, Чимин, назад! — в ответ рявкает женщина, махая рукой, чтобы он разворачивался, сама бросаясь к нему. Мужчина пытается за руку её схватить, но та уже почти в двух шагах от Чимина, как вдруг раздаётся выстрел, звучавший будто в разы громче и пугающе обычного. Наверное, мальчишка никогда не привыкнет к этому звуку. А сейчас и вовсе от ужаса застывает, глядя на то, как образуется на боку Солы кровавое пятно. — Беги, — хрипит она, заглядывая в расширяющиеся голубо-карие напуганные глаза, — беги, малыш, быстрее. — Милая, — судорожно шепчет Дже, моментально подлетевший, опускаясь вместе с ней на землю и рану закрывая рукой, пытаясь кровь сдержать. Та болезненно кривится и снова велит мальчишке убегать отсюда, пока его не схватили. Но тот к земле прирос, ноги ватные совсем его не слушаются, глаза точно кровавой пеленой застелены. В ушах выстрел, её слова и собственное сумасшедшее сердцебиение перемешиваются, а дыхание точно застопорилось. В голове всплывают образы Тэхёна, подстреленного Дже и Чонгука, а сейчас и Солы со страшной раной, и его наизнанку выкручивает от собственной никчёмности. Это всё из-за него. Если бы Чимин ещё давно решился покончить со своей беспомощной жизнью, то никто не пострадал бы. Если бы у него только хватило на это смелости, то ничего этого не было бы… — Я считал тебя умной львицей, Сола, но ты оказалась просто глупой овцой, защищающей жалкую тварь, — этот знакомый голос с мерзким смешком раздаётся совсем рядом. Чимин реагирует и резко разворачивается, чтобы бежать, как его за горло и подбородок тут же хватает грубая ладонь, заставляя к глотке тошноту подступить и в глазах новые слёзы выдавить. — А вот и котёнок, — хмыкает Ким Исэн, стискивая пальцы на пискнувшем мальчишке и к себе его ближе придвигая. — Мне предстоит занятно развлечься с тобой. — Не трогай его, подонок! — рычит Дже, судорожно пытаясь остановить кровь у своей возлюбленной, к себе её прижимая. — Не лезь, ещё один скот, — огрызается альфа, а после с усмешкой добавляет: — Не надо ли вам двоим в больничку спешить? Женщины-альфы безумно редки — будет обидно, если они вовсе перемрут все. — Ну и мразь ты, Ким, — кряхтит ненавистно бледная Сола, дыша всё реже и медленней моргая. Исэн окидывает тех презренным взглядом и в другую сторону идёт, за собой ведя и бедного мальчишку, представляющего, что его ждёт. Тот царапается, вырваться пытается и слёзы стекают по его щёчкам, пока он смотрит на Солу и её сведённые жалобно брови на болезненном лице. Он губами одними не перестаёт шептать «простите», продолжая отчаянно отбиваться, и прокусывает ругнувшемуся мужчине ладонь. Конечно, убежать не получается, ведь Исэн другой рукой резко хватает его за шкирку и швыряет на землю. — Какой же ты дерзкий, котёнок, — скалится тот, присаживаясь, и больно хватает его за волосы, поднимая на себя. — Не смейте меня так называть, — злобно шипит тот, прищуривая в ненависти глаза. — Что? Ты что-то мне вякаешь, ничтожество?! — вскидывает брови альфа, злясь и поражаясь такой неслыханной наглости со стороны гибрида-омеги. А после внимательно изучает его взглядом, от которого скрыться хочется или сетчатку ему расцарапать. Исэн же крутит его голову, оттягивая волосы, разглядывая, точно обычный товар. — И что же в тебе такого особенного? — тише спрашивает он, хмурясь в недоумении. — Почему из-за тебя провалился идеальный план моего братца и началась блядская революция, мешающая бизнесу и ставящая его под угрозу? Как никчёмное существо могло стать столь сильным наркотиком для самого альфы, для Чон Чонгука, от которого он так зависим, м? Чимин нервно сглатывает вязкий ком, встрявший болью и всеми страхами в глотке, ощущая, как тело немеет, не позволяя ему и пальцем пошевелить. При упоминании этого имени в груди, как и в глазах, зарождается огонёк надежды, который сразу же и тушит Исэн, растягивая на губах гадкую кривую улыбку: — И не надейся: твой защитник, видимо, полностью слетел с катушек. Не думаю, что он будет в состоянии помочь тебе. — Что вы с ним сделали? — дрогнувший голос подаёт тот, а под рёбрами всё сжимается от острой боли. — Я ничего с ним не делал — просто указал бешеному волку его место, — пожимает плечами. — А теперь во мне бушует азарт, поэтому делаю ставки: если ты всё же нужен этому психу, то придёт ли он за тобой, несмотря на своё пагубное состояние, помрёт по дороге или бросит тебя? — Это вы больной на голову псих, а не он. Вы повёрнуты на своём грязном бизнесе, прогнулись под этой системой, которой преклоняетесь — это вы сумасшедший подонок, — сипит Чимин, шмыгая носом, как его прикладывают больно об асфальт, оставляя след на щеке, и снова за волосы поднимают к себе. — Скоро я заткну тебе рот членом, нахальная и болтливая шавка. А потом, когда Чон решит заглянуть к нам — я всё же уверен, что он так решит, то он беспомощно будет смотреть, как я трахаю тебя до потери пульса, и не в силах будет что-либо сделать… Гибрид пропускает последнюю часть мимо ушей, поджатых жалобно к голове, потому что страх за своего альфу перевешивает абсолютно всё. Даже такие кошмарные вещи. Ему страшно не за себя — страшно за Чонгука, чтобы с ним было всё в порядке и он не увидел того ужаса, что сказал этот гнусный мужчина, страшно за полностью обмякшую Солу, которую Дже со скатывающимися слезами на руки поднимал. Чимин всегда хотел, чтобы ему не было больно: ни физически, ни душевно. Но он сам позволил себя приручить Чонгуку. Сам полюбил его всем своим хрупким, искалеченным сердцем и такой же душой, разбитой на части. Так искренне, так по-детски преданно и навсегда. А ведь люди, которых трудно полюбить, как раз больше всего нуждаются в любви. И гибрид понял это по тому, как всегда защищал его мужчина, как ласково смотрел на него, нежно-нежно касался и сам привязывался к нему. Мальчик чувствовал исходящее тепло от Чонгука, видел в глубине его глаз, что в последнее время всё реже и реже покрывались ледяной корочкой, трепет и любовь. И этого Чимину хватит. Хватит, чтобы закрыть глаза и справиться со всем, что его ждёт. Лишь бы в конце сильно обнять любимого, прижаться к нему и не ощущать ни боли, ни страха, только его одного. Только его тепло, его любовь.