He Was Made For Untidy Rooms and Rumpled Beds

Резюме: * перерыв… от Цинцзин, с любовью *       После падения Ло Бинхэ, нет… это было не падение. Его столкнули. Шэнь Юань знает это лучше, чем кто-либо ещё. После того, как Ло Бинхэ… ушёл. Секта считала его мёртвым. Шэнь Цинцю остался жить своей тихой жизнью в пустом бамбуковом доме. В пространстве, бесконечно большом без заполнящего его присутствия Бинхэ. Он часто ловил себя на том, что зовёт ученика, которого… больше нет. Который однажды выйдет из Бездны, чтобы убить Шэнь Юаня за содеянное.       Он знал, что доживает отведённый срок. И всё же хотел, чтобы ученик был в безопасности. Шэнь Цинцю никогда бы не столкнул Бинхэ, не будь Система уверена, что он выберется оттуда живым. Водя пальцем по краю чайной чашки, он размышлял, какое испытание в этот самый момент переживает ученик.       Кровососущие Адские Лозы? Орда трёхрогих Волков-бегемотов? Миазмы, настолько густые, что задушат Бинхэ и сожгут лёгкие в пепел, пока он не закалит своё тело достаточно, чтобы выдержать это?       Это будет нелегко. Возвышению Бинхэ, как и всех главных героев сянься-романов, предшествовали большие страдания. Всё ради создания глупой неизвестности, которая будет держать читателя на крючке, пока он ждёт несомненной победы. После стольких лет Шэнь Цинцю уже не мог называть Ло Бинхэ новым персонажем. Шэнь Юань вырастил этого мальчика. Этот щедрый, нежный, белый лотос, который каждое утро в их доме улыбался, готовил чай, завтрак, называл его «Шидзунь». Интересно, услышит ли он когда-нибудь этот голос, который обращался к нему с такой добротой?       Быстро выпив свой чай, Шэнь Цинцю встал из-за низкого стола и направился к насыпи, которую воздвиг, собирая остатки Чжэнъяна побелевшими костяшками пальцев.       Лю Цинге пытался вытащить из них осколки. Шэнь Цинцю не знает, что тогда сказал. Что бы это ни было, оно остановило Шиди от того, чтобы снова схватить разбитые кусочки. Даже когда Шэнь Юань от сильной хватки начал резать свои ладони, магически закаленная сталь врезалась в его плоть.       «Пусть так» — поклялся он в тот момент.       Пусть физическая боль служит отвлечением для ребёнка, которого он выбросил, как ненужный товар. Шэнь Цинцю — человек в любом положении, чтобы сделать такой зов. Потребовалось некоторое время, чтобы отлепить свой язык от того места, где он, мёртвый, лежал во рту, отказываясь двигаться. Шэнь Юань успокоил своих учеников и объяснил, что Ло Бинхэ упал с утёса. Ложь была горькой на вкус, но что ещё он мог сказать?       Дорогие, любимые, собравшиеся здесь сегодня члены секты. Я, Шэнь Цинцю, столкнул своего собственного ученика в бесконечную Бездну, но не волнуйтесь! Ибо он вернётся через пять лет всемогущим повелителем демонов, который сожжёт праведные секты, по большей части, и опустошит известный вам мир своей силой?       Как читателю, слияние двух миров казалось ему классным тропом. Как живое существо в этом мире, он понимал, какую цену придётся заплатить за снятие барьера слабым. Особенно если секты исчезнут.       Пострадали бы не те, кто у власти, а бесчисленные торговцы и фермеры, чей образ жизни оказался бы глубоко несовместим с царством демонов. Это будет, как в большинстве романов сянься: огромное количество людей не может жить спокойно из-за продолжающегося конфликта с Царством Демонов. В то время как, в целом, демоны, более сильный вид… люди побеждают их, когда дело доходит до чисел. На каждого Повелителя Демонов приходится десять Бессмертных. На каждого Святого у них есть по пятнадцать Юаней.       Стоя на коленях перед Чжэнъянем, Шэнь Цинцю оплакивал не свою собственную неминуемую гибель, а возможную потерю молодого человека, которого вырастил. Шэнь Юань никогда не хотел, чтобы Ло Бинхэ стал тем, кто будет так небрежно относиться к жизням людей, ниже него по статусу. Оригинальный Ло Бинхэ был неотразим… но так глубоко сломлен.       Он никогда не хотел смотреть на лицо своего ученика, видеть это высокомерие, это безумие, и знать, что его мальчик ушёл.       За несколько дней до этого Шэнь Цинцю обернул вокруг запястья нитку буддийских четок, чтобы хоть как-то занять руки в одиночестве.       Перекатывая их между пальцами, он молился.       «Пожалуйста», — подумал он, — «Пожалуйста, я уже умер однажды. Скажи мне, что я не убил своего ученика. Скажи мне, что я не убил Ло Бинхэ, которого знал. Он хороший мальчик, я знаю. Он ничего этого не заслужил. Если высшие силы существуют, пожалуйста, пожалуйста… пусть он будет добр. Пусть он будет добрым… ради его же блага».       Сдерживая рыдания, сгорбив спину, дрожащими руками перебирая бусинки и перекатывая их в ладонях, стоя на коленях среди бамбука, он позволил слезам скатиться по лицу.

***

      В промежутке между несколькими удобно расположенными побегами бамбука, снова скрываясь, как извращенец, Лю Цинге дёргался, держа в руках какого-то маленького пушистого зверька, и наблюдал, как плачет Шэнь Цинцю. Маленькое мохнатое существо попыталось укусить его, но он встряхнул зверька один раз, вгоняя в бессознательное оцепенение.       Объективно… он знал, что должен пойти и попытаться утешить своего шисюна после потери явно любимого ученика… неважно, насколько раздражающим он считал Ло Бинхэ, пока мальчик был жив. Просто Шэнь Цинцю вышел из своего дома, одетый не в траурное белое, а в чёрное с головы до ног. Теснота выбранного пояса и тонкий вырез подчёркивали его фигуру. На голове покоилась чёрная доули с тёмной прозрачной вуалью, волосы рассыпались по лесной подстилке.       Лю Цинге наблюдал, как по шелковистой щеке скатилась одинокая слеза. Шэнь Цинцю позволил четкам свисать с одного тонкого запястья, чтобы снять шёлковый платок с рукава и промокнуть уголки глаз… как молодая вдова, оставшаяся с двумя маленькими сыновьями и больной матерью. Лю Цинге столкнулся со странным желанием предложить себя в качестве второго мужа, не говоря уже о том, что у Шэнь Цинцю явно никогда не было первого… об этом знали все. Бросив зверя на землю, как можно мягче, Лю Цинге с красным лицом выбежал из леса. В его сознании мелькали образы плюшевых красных губ, прикушенных между белыми зубами, влажных глаз и стройной фигуры, ставшей ещё стройнее из-за выбора одежды.       Мо… может быть, он послушается совета сестры и хоть раз пошлёт цветы?

***

      Шэнь Цинцю пил чай с Юэ Цинъюанем в павильоне позади поместья лидера секты. Как правило, он был очень раздражён тем фактом, что пробудет здесь ещё два часа, предположительно обсуждая политику секты. Ему неловко из-за увертюры лидера о дружбе, которую тот, затем, избегал, прежде чем угостить Шэнь Цинцю невероятно дорогой едой и питьем. Шэнь Юаню потребовалось некоторое время, чтобы осознать стоимость вещей, которые слуги Юэ Цинъюаня ставили на стол. Когда он это сделал, его челюсть чуть не упала на землю.       Серебряная чешуйчатая рыба-дракон, которую можно найти в источниках Му дважды в пятьсот лет, когда её причудливая миграция из облаков, потому что она летела в источник, что делало её уязвимой для захвата. Небесная рыба, видимо, была как туман. Ты можешь поймать одну, но она буквально растворится в твоих руках. Ему подали это и множество других действительно дорогих блюд. Грёбаная блестящая задница Небесной рыбы, она светилась серебром. По крайней мере, вкус был хороший.        У Шэнь Цинцю никогда не было опыта в поедании денег… Но сейчас он чувствовал, что делает именно это.       Блестящая рыба на аукционе стоила как годовой бюджет двух любых пиков Цанцюн, и там Юэ Цинъюань явно переплачивал. Она отлично способствовала укреплению повреждённого культивирования, честно говоря… Шэнь Цинцю, вероятно, стоило рассмотреть это Вне Лечения, но всё же. Эту жалкую рыбу должен был получить не он, так что Шэнь Юань чувствовал себя… отвратительно.       Юэ Цинъюань улыбнулся этой странной, нежной улыбкой, которая всегда ставила Шэнь Цинцю в тупик. Он не знал, что скрывал мужчина… Шэнь Юань принял это в то время, когда понял, что характер оригинала был гораздо сложнее, чем предполагалось в начале. Но, когда он это осознал… взаимодействие с Юэ Цинъюанем сделалось гораздо тяжелее.       Между ними был такой глубокий и тяжёлый эмоциональный багаж, что Шэнь Цинцю даже не знал, с чего начать. Шэнь Юань не был Шэнь Цзю. Он не мог исправить то, что здесь происходило. Всё, что он мог делать, это устраивать неловкие чаепития, где Юэ Цинъюань смотрел на него коровьими глазами. Как будто Шэнь Цинцю был последним кусочком шоколадного торта перед болезненно тучным ребёнком, который всё время протягивал руку вперёд и назад, прикрывая рот: о нет, я не могу взять торт, в то же время с тоской глядя на него, как будто не было другого кусочка шоколадного торта во вселенной, и, если бы отняли и этот, он был бы лишён навечно. Это произойдёт на повторе, в то время как упомянутый ребёнок так никогда и не съест упомянутый торт. Если до сих пор не ясно, то Шэнь Цинцю — тот торт, а Юэ Цинъюань — толстый ребёнок. Шэнь Цинцю не хотел быть съеденным Юэ Цинъюанем ни сейчас, ни когда-либо.       Что бы ни произошло между Шэнь Цзю и Юэ Цинъюанем, что заставляло последнего смотреть на него так, но молчать — это не было делом Шэнь Юаня, независимо от того, в чьём теле он находился.       Всё это воняло трагической предысторией Самолёта, пронзающего небеса, никогда не удосуживающегося что-либо объяснить. Шэнь Цинцю начинал подозревать, что Шэнь Цзю был неким трагическим греческим персонажем, убитым собственной гордыней и непониманием других. Как тот чувак с пророчеством, в котором его должен был убить собственный сын, поэтому он выбросил ребенка, и тем самым обеспечил свою собственную смерть. В целом это попахивало недоразумениями… и пропущенными связями.       Планировал ли он что-то прояснять? Нет. Боже, нет.       Он не наступал ногой на ходячую мину, которой был Юэ Цинъюань. Шэнь Юань даже не представлял, что натворил. Если он чему-то и научился из аниме, так это не доверять никому, кто так много улыбается. Хотя это было и не аниме, он чувствовал, что урок был уместным.       Поэтому он сидел там, на скамейке в павильоне, старался сохранять невозмутимое выражение лица, пока пил суп, приготовленный из Золотой Черепахи или чего-то в этом роде, и пытался избегать многозначительного зрительного контакта, излучая суровую силу.       В какой-то момент, пытаясь сохранить хладнокровие, он ослабил хватку, и сделал то, чего чудесным образом избегал в течение многих лет. Он пролил суп себе на грудь, как горячий, пахнущий лимонником водопад.       Юэ Цинъюань вздрогнул и двинулся к нему: — Сяо Цзю.       Шэнь Цинцю собирался проигнорировать это. Проворно расстегнув пояс, он стянул его и положил на каменную скамью. Затем он снял с плеч верхнюю одежду, а также ту, что была под ней, и положил её поверх пояса.       Юэ Цинъюань сглотнул, во рту пересохло, руки бессильно вытянулись. Всегда бдительный, даже будучи рассеянным, он услышал шаги приближающегося слуги раньше, чем Шэнь Цинцю.       Видение Сяо Цзю, убирающего свои длинные волосы в беспорядочный пучок, снимающего зан с короны, чтобы использовать в качестве булавки для импровизированной прически, горело в его голове. Он не мог позволить никому, не говоря уже о прислуге, увидеть своего шиди в таком состоянии.       Юэ Цинъюань сорвал с себя верхнюю одежду и практически перелетел на другую сторону каменного стола, притянув Шэнь Цинцю к себе на колени, прикрывая его обнажившееся тело своей толстой чёрной мантией. Заправляя ткань вокруг Сяо Цзю, он убедился, что его лицо скрыто в плече Юэ Цинъюань. Глава секты сохранял бесстрастное выражение лица, когда слуги вошли с подносами, не обращая внимания на застывшую фигуру Шэнь Цинцю на коленях главы секты. Юэ Цинъюань не хотел видеть его обесчещенным.       Юэ Цинъюань смотрел на слуг сузившимися глазами, когда они трясущимися руками ставили свежий чай. Глядя им вслед, он понимал, что потратит некоторое время на то, чтобы объяснить, о чём можно, а о чём нельзя говорить. Локоть Сяо Цзю, наконец, ткнул его в живот, хотя он не использовал боевую силу. Возможно, это было знаком того, что Шэнь Цинцю простил Юэ Цинъюаню его собственную непристойность.       Усадив Шэнь Цинцю на скамью, Юэ Цинъюань раздражённо вздохнул: — Неужели ты всегда так беспечен, Цинцю-шиди?       Шэнь Цинцю ощетинился, как обиженный кот: — Это всего лишь несколько мантий, не стоит так суетиться, лидер секты Юэ.       Юэ Цинъюань захотел потереть виски. Шэнь Цзю всегда был таким, таким беспечным с собственным телом. Однажды Юэ Цинъюань испугался, что какая-нибудь скотина придёт и попытается воспользоваться его удивительно невинным шиди. — Сяо Цзю, — начал он. Имя резало, как нож: — Ты не можешь снимать мантию на улице.       Он говорил это не в первый раз и, конечно, не в последний, учитывая упрямый характер Шэнь Цзю.       Сяо Цзю, как всегда, сузил глаза и проигнорировал его, как будто слова Ци-Гэ были воздухом.       Юэ Цинъюань уже заметил, как Лю Цинге принюхивается вокруг. Сяо Цзю, смягчённый потерей памяти, ещё не заметил этого. Впрочем, он бы и так не обратил на это внимания. Его Сяо Цзю никогда не верил, что кто-то мог интересоваться им в таких вопросах; это не переставало сводить с ума. Юэ Цинъюань часто был преградой между ним и поклонниками, которых Шэнь Цинцю, казалось, не замечал. Он знал, что не заслужил своего шиди, но определённо не собирался отдавать его любому культиватору, который спрашивал, больше интересуясь статусом Лорда пика, чем самим Сяо Цзю. Он отпугнул от Цинцзин многих мужчин, чтобы защитить его добродетель.       Сяо Цзю никогда не замечал, как его небрежное поведение могло очаровывать. Его собственные ученики теряли рассудок, когда Шэнь Цинцю стал носить чёрное в какой-то причудливой противоположности трауру, и преклонил колени перед насыпью меча Ло Бинхэ, скрытой в бамбуковом лесу.       Нин Инъин всего несколько недель назад пришла к нему, умоляя укрепить барьеры вокруг Цинцзин в страхе, что кто-то украдет её Шидзуня.       Мин Фань, стоявший позади, кивнул головой в знак согласия, когда Нин Инъин высказала свои опасения, что «какой-нибудь великий культиватор может похитить ничего не подозревающего Шэнь Цинцю из леса, где увидит его во всей красе, в то время как он будет в таком нежном состоянии».       Юэ Цинъюань усомнился бы в её здравомыслии, если бы не стал свидетелем того, как Сяо Цзю, впервые за последние десятилетия, потерял часть своего тщательно поддерживаемого приличия на публике. Личные дела — это совсем другое дело. Небеса запрещают Шэнь Цинцю носить что-либо, кроме нижнего белья, в одиночестве, подумал он с немалой долей сарказма. На публике, однако, Шэнь Цинцю носил свои манеры как доспехи, используя их, чтобы держать всех остальных по крайней мере на расстоянии двух пядей руки от него.       Этот явно грустный Шэнь Цинцю выглядел… уязвимым. Он пробуждал в мужчинах хищнический инстинкт. Юэ Цинъюань знал. Он усилил барьер, когда его попросили, сделав Цинцзин невидимой для внешнего мира. Ученики Шэнь Цинцю всё ещё благодарили его, когда проходили мимо, кланяясь и сжимая руки в знак благодарности за помощь.       Как будто он позволил бы другим воспользоваться Сяо Цзю, в то время как мог остановить это.

***

      Шэнь Цинцю погладил по голове Нин Инъин, затем Мин Фаня. Это не то же самое. Они и близко не были такими пушистыми.       Он очень скучал по Бинхэ. У его маленькой овечки были самые лучшие кудри, такие мягкие под его пальцами. — Ш-Шидзунь, — Нин Инъин прихорашивалась. Она положила голову ему на ладонь. Мин Фань явно боролся, чтобы не сделать то же самое. — Да, Ин-Ин? — спросил он. — Может ли Шидзунь помочь нам в музыкальном развитии? У некоторых из шимей и у меня есть проблемы с выбором времени песни Вверх к Луне.       Глядя в эти блестящие, полные надежды глаза, Шэнь Цинцю слегка наклонил голову в знак согласия.

***

      Ночь застала его, каким-то образом загнанного в покои учениц, окружённого счастливыми девушками, перебирающими струны гуциня. Сначала они слушали, как Учитель играет, а затем пытались повторить за ним.       Даже ученицы, которые не практиковали этот инструмент, присоединились, чтобы послушать.       Когда девушки разделись до внутренних одежд и достали какие-то сложные шпильки, Шэнь Цинцю сделал то же самое, сняв несколько слоев и распустив волосы, чтобы закрепить их наверху. Честно говоря, так намного легче. Меньше риска того, что пряди попадут в струны. Это больно. Он не знал, как люди занимались этим всё время, особенно когда начинали играть с азартом.       Лица учеников красные от напряжения и потные. Сердце Шэнь Цинцю согрелось, когда он увидел, что девушки так заинтересовались. Они подобрались ближе, чтобы посмотреть на движения его пальцев.       Внезапно, как вспышка в темноте, раздался крик Нин Инъин. Резко взглянув на неё, Шэнь Цинцю попытался понять, что происходит. Девушка, с широко раскрытыми глазами, вытащила из-за спины пальцы, кончики которых были красными. Шэнь Цинцю дал им базовое телесное образование, но эквивалент периода культивирования был какой-то абсолютной ерундой. Менструация может сделать Ци нестабильной. Особенно первая. — Мэй-Мэй, возьми Ин-Ин и приведи её в порядок. Я помогу урегулировать Ци. Ли Лин, ты зовёшь Му Цинфана. Скажи ему, чтобы принёс Летний Жемчужный Жасминовый Чай. Я не думаю, что у нас на складе есть такой. Последняя ученица, которая нуждалась в этом, достигла стадии формирования ядра десятилетия назад.       Ли Лин, невысокая девушка с острыми глазами и волосами, собранными в строгий пучок, твёрдо кивнула и убежала, явно переживая за свою младшую боевую сестру.       Мэй-Мэй быстро понесла Нин Инъин к ваннам. Лицо девушки превратилось в маску боли, когда она схватилась за живот. Шэнь Цинцю уже отодвинул гуцинь в сторону, оставив колени свободными. Мэй-Мэй положила Нин Инъин вниз, а Шэнь Цинцю положил руку на её живот, циркулируя Ци по меридианам, очищая образовавшиеся завалы. Ло Бинхэ занимался этим раньше, дважды культивируя с Нин Инъин, чтобы снять блокировку. В романе она испытала симптомы этого периода год назад, что дало Ло Бинхэ повод праведно взять её девственность в поле цветов, чтобы спасти жизнь девушки. Его контроль был слишком слабым, чтобы подготовить очищение.       Неважно, что Му Цинфан находился на расстоянии от Пика, или что у них был общий чай, доступный широкой публике, который мог решить проблему. Секты, что неудивительно, имели доступ к более качественному варианту этого чая, но нахуй логику, когда на кону па-па-па. Конечно, когда-нибудь, когда Нин Инъин достигнет стадии формирования ядра, у неё больше не будет таких проблем, но сейчас Шэнь Цинцю может сделать только это.       Услышав приближение их местного целителя, Шэнь Цинцю повернулся, чтобы поприветствовать его.

***

      Желудок Му Цинфана упал, когда одна из учениц Шэнь Цинцю попросила его прийти в женское общежитие посреди ночи.       Приблизившись, он почувствовал присутствие Шэнь Цинцю и испугался самого худшего. Что его шисюн делал в помещении учениц? Ночью. В окружении молодых женщин. Конечно, было разумное объяснение: скорее всего девушки позвали Шэнь Цинцю, прежде чем позвать его, но всё же он чувствовал себя не в своей тарелке.       Сделав глубокий вдох, он открыл раздвижную дверь, и его глаза загорелись.       Вот что увидел Му Цинфан, когда, наконец, открыл дверь: там сидела стайка маленьких учениц, придвинувшихся как можно ближе к Шэнь-Шисюну. Все они были одинаковые, в белом белье, с распущенными или небрежно связанными волосами. Зрелище, редко встречающееся у незамужних дев.       Шэнь Цинцю… не выглядел неуместным с его распущенными локонами. Густые ресницы Шисюна трепетали, когда он в тревоге смотрел вниз, на Нин Инъин. Му Цинфан никогда раньше не замечал, насколько бледная у него кожа и насколько чёрные волосы.       Он был самым большим цветком в поле. Его формы светились мягким зелёным, освещая ночь, кусочки Ци улетали, как светлячки. Шэнь Цинцю служил духовным деревом своим ученицам, распространяя энергию в легко переносимом тумане. Контроль, который он, должно быть, взял на себя, был экстраординарным. Каждая ученица входила в круг, их лица были подняты в коленопреклоненной медитации.       Му Цинфан кашлянул, над его переносицей поднялся румянец. Шэнь Цинцю погладил щёку Нин Инъин, как мать гладит своё дитя: — Цинфан-шиди, наша младшая ученица растёт. Не мог бы ты проверить её?       Он снова закашлялся. Здесь так душно?       Мягкий голос Шэнь Цинцю, и нежное поведение — слишком… слишком много. Му Цинфан кивнул и попытался пробраться сквозь учениц, которые, как одна, повернулись и посмотрели на него, как толпа гну.       Их взгляды двигались в унисон с каждым его движением. Ему пришлось подвинуть нескольких из них, чтобы дотянуться до Нин Инъин.       Комната казалась довольно враждебной, но он начинал понимать их покровительство. Шэнь Цинцю считался, по-видимому, неоткрытым сокровищем для тех, кто находился за пределами Цинцзин.       Украдкой впитывая немного успокаивающей Ци своего шисюна, Му Цинфан осмотрел меридианы Нин Ин. — Она здорова, Шэнь-Шисюн. Ты пришёл вовремя. Здесь нечего лечить. Я принёс немного чая, который могу пойти заварить…       Его рукав поймала Ли Лин, которая потянула мужчину назад и вытолкнула за дверь. Девушки позади сомкнули ряды. Некоторые из них стояли на коленях, чтобы полностью прикрыть своего Шидзуня. Их глаза сверлили в нём дыры, когда целителя бесцеремонно вышвырнули. — Ваши услуги были высоко оценены, Шишу, — Ли Лин прикусила язык, поклонившись.       Му Цинфан видел, как однажды она вошла с порезами, синяками и ожогами от Лавового Бегемота-волка, но никогда не видел, чтобы девушка вела себя так воинственно. — Он часто это делает? — спросил Му Цинфан. Он видел расчёски и масла для волос, разложенные рядом с инструментами, и у него было чувство, что рано или поздно их вытащат. Разве не прелесть? Его Шисюн заплетал волосы своих учениц перед сном. Интересно, Шэнь Цинцю играл им колыбельную на сон грядущий? Судя по сцене, свидетелем которой он стал, вероятность этого была высока. — Иногда его можно убедить, — резко признала Ли Лин. — Однако это не касается Шишу. Мы можем заварить чай. Я уверена, что ваша кровать ждёт вас. — О. Даже не знаю, — поддразнил он. — Шишу, — выпалила Мэй-Мэй, перенося Ци на ладони.       Ученица Шэнь Цинцю собиралась сразиться с ним, чтобы защитить честь своего Шидзуня. Подняв руки в знак капитуляции, Му Цинфан сказал: — Мир. Я уйду и ничего не скажу о том, что видел сегодня вечером, — его лицо всё ещё горит при виде холодного шисюна, который ведёт себя так мягко.       Он не думал о Шэнь Цинцю как о ком-то, кроме друга. Однако то, что он видел, безусловно, могло заставить человека мечтать. Хуже всего было то, что он никогда не сможет рассказать о том, что видел, не повредив репутацию Шэнь Цинцю. Как можно объяснить, что Пиковый Лорд проводил ночи со своими ученицами платонически? И не было никаких сомнений, что это было платоническим в сознании Му Цинфана.       Уходя, целитель подумал о Лю Цинге и Юэ Цинъюане. Губительные красавцы опасны. Он до сих пор не верил в такие вещи.       Много лет спустя, когда Ло Бинхэ в последний раз украл Шидзуня, Му Цинфан заперся в своей комнате с бутылкой вина и истерически смеялся. По правде говоря, он не ожидал такого поворота событий. Все они проиграли свои ставки. Всего через несколько недель после этого, во время свадьбы, о которой Му Цинфан ещё не знал, Ло Бинхэ распространит свою демоническую энергию как одеяло, в качестве предупреждения. Его присутствие заполнит каждый уголок Дворца, когда он поведёт Шэнь Цинцю, одетого в красное, к алтарю.       В этой комнате все взгляды будут устремлены на Шэнь Цинцю, несмотря на силу Ло Бинхэ. Руки Юэ Цинъюаня будут сжаты в кулаки, лицо — спокойным, а лицо Лю Цинге — маской ложной чести. Он оскалит зубы в рычании на Ло Бинхэ после того, как Повелитель Демонов ухмыльнётся. Его рука ляжет на талию Шэнь Цинцю собственническим движением.       Бессмертная фея, украденная с Небес демоном, который влюбился. Что за история.

***

      Шан Цинхуа сидел напротив новоявленного Брата-Огурца. Томный экстраординарный секс-бог не был тем, о ком на самом деле думал Шан Цинхуа, когда писал Шэнь Цинцю. Но это было то, чем он закончил… очевидно.       Их первоначальная встреча прошла примерно так. Шан Цинхуа выкрикнул: «Трахни свою мать». Он видит, как чёрная вдова Шэнь Цинцю встаёт, из его рта выпадают семена дыни. «Трахни свою мать» не было тем, что говорили люди в Древнем Китае. Их версия была более витиеватой. «Твоя мать была шлюхой»… и даже тогда, только если они относились к низшему классу.       Шэнь Цинцю, как акула, почуявшая кровь, шагнул вперёд, чтобы схватить Шан Цинхуа за отворот халата, и прорычал: «Путь Гордого Бессмертного Демона?»       Шан Цинхуа кивнул, задаваясь вопросом, кому не повезло переселиться в Шэнь Цзю, прежде чем веер начал хлопать его по щеке. Одна рука всё ещё лежала на отвороте халата. Действительно, плачущая жена, которая убила своего первого мужа, не помогала всему этому взаимодействию. Шан Цинхуа не хотел быть чьим-то третьим, мёртвым мужем, спасибо большое. — Д-да, — сказал он дрожащим голосом: — Это… э-э… ты фанат? — спросил.       Зелёные глаза сузились: — Самолёт, пронзающий небеса?       Что-то, должно быть, отразилось на его лице, что-то вроде вины, потому что брат-трансмигратор выпалил: — Ты. Дерьмовый. Ебанный. Автор. Позволь объяснить тебе всё, что не так с твоим романом. Пошли. Пойдём в мою бамбуковую хижину, жалкий маленький засранец.       Х-хорошо.       Это занимает около половины пути со словесной поркой, но в конце выясняется, что Шэнь Цинцю — это брат-Огурец. Его странно вложенный анти-фанат… настоящий фанат… иногда трудно сказать. Огурец-бро напряжен, его рот как наждачная бумага. Он мог снять слой кожи одним своим языком, поскольку указывал на всё, что Шан Цинхуа неправильно делал в интернете. В реальности всё было ещё хуже. Шэнь Цинцю с его властным лицом смотрел на него сверху вниз, как будто Самолёт был канализационной крысой, которая каким-то образом попала в чей-то хороший дом.       Лучшая часть их разговора была, когда Шэнь Цинцю посмотрел на него, постучал веером по столу и сказал: — Слушай, я понимаю, тебе нужны деньги. Я просто хочу, чтобы ты писал лучше, потому что мне действительно понравилась история. Она могла бы быть качественнее, и это очень расстраивает.       Шан Цинхуа сочувственно пожимает плечами: — У меня было так много записок, брат. Ты даже не представляешь, что мне пришлось выбросить. Па-па-па продавалось. Позволь мне рассказать предысторию между тобой и Юэ Цинъюанем…       Шэнь Цинцю поднимает руку, чтобы заставить его замолчать: — Не говори. Всё, что мне нужно знать — по шкале от одного до десяти, какова вероятность того, что он запрёт меня где-нибудь в подвале?       Шан Цинхуа останавливается на этом, к сожалению справедливом, пункте: — Послушай… не волнуйся… но около семи. Но это также никогда не произойдёт, вероятно, из-за его бушующего комплекса вины. Так что, пока ты не решишь прошлые проблемы, ты не станешь женой лидера секты.       Шэнь Цинцю смотрит на него и невозмутимо спрашивает: — Женой лидера секты?       Шан Цинхуа странно жестикулирует руками: — Шэнь Цзю и Юэ Цинъюань могли быть… родственными душами?       Шэнь Цинцю хлопает своим веером по столу: — Здесь этого не произойдёт. В твоей дурацкой книге. Нет. Соулмейтов. — Знаю, знаю, — Шан Цинхуа замахал руками: — Но они вроде как могут быть, возможно? Потому что заметки, которые я сделал, но не вписал в историю, проявлялись странным образом?       Шэнь Цинцю рухнул на пол рядом с подушкой для сиденья и потёр лицо: — Ты, должно быть, шутишь, — сказал он.       Как ни странно, находиться рядом с братом-огурцом очень комфортно. Он был весёлым парнем. Даже если Ло Бинхэ теперь полностью изменён.

***

      Шан Цинхуа жестом указал на Шэнь Цинцю, лежащего на боку на кушетке, в нижнем белье, позирующего в знаковой манере рисуй-меня-как-одну-из-твоих-французских-девушек, жующего личи. Он говорил очень медленно, как будто боялся, что его не поймут: — Ты же знаешь, что сейчас ведёшь себя неуместно. Эти люди надевают больше одежды, чем ты сейчас, просто чтобы лечь спать. Предполагается, что мы всегда должны носить свои полные одежды, а затем спать в более толстом спальном халате или двух. Не в нижнем белье, есть разница. Они сделаны из разных материалов. Не частично прозрачных материалов, — он никогда не хотел знать, как выглядят соски у брата-Огурца.       Братец-Огурец замер, как олень в свете фар, и выплюнул личи странным грациозным жестом. До сих пор Шан Цинхуа никогда не видел, чтобы кто-то так изящно сплевывал. — Что? — Шэнь Цинцю задохнулся. — Ты хочешь сказать, что эти гребаные мазохисты не расслабляются? Я в семи гребаных халатах. Чего они хотят от меня?       Кто бы не снял несколько слоев, находясь в комфорте своих собственных домов? Шан Цинхуа говорит, что он должен быть полностью одет в любое время? Даже в одиночестве? О. Блять. Нет. Он видел более толстые белые внутренние одежды, но предположил, что это для зимы, и убрал их. Он не вытаскивал халаты, они были менее удобными, чем его, очевидно, нижнее белье.       Шан Цинхуа пожал плечами: — Не я устанавливал правила.       Шэнь Цинцю бросил личи ему в лоб и сказал: — С каждым днем я всё больше убеждаюсь в том, что в прошлой жизни я совершил ужасное преступление, и таким образом вселенная поместила тебя в мою стратосферу как орла, который прилетает каждый день, на рассвете, чтобы съесть мою печень.       Тогда ладно. Шан Цинхуа. Не ожидал такого. Что вообще можно сказать?.. Прости?       Прежде чем он успел вставить хоть слово, Шэнь Цинцю продолжил: — Во-вторых, да, это сделал ты. В-третьих, вот что произойдёт. Я никогда тебя не слышал. Я никогда не слышал, чтобы эти слова выходили из твоего рта. Ты никогда не произносил слов, которые только что сорвались с твоих губ. Понимаешь, А-Шан?       Шан Цинхуа попытался заговорить: — Но… — Понимаешь, Шан Цинхуа? — любезно спросил Шэнь Цинцю, как человек, цепляющийся за своё здравомыслие.       Шан Цинхуа кивнул. — Хорошо, — сказал Шэнь Цинцю с ужасающей улыбкой. — Вот, возьми личи.       Шан Цинхуа взял личи из рук Шэнь Цинцю и съел его. Не важно, насколько это действие заставляло его чувствовать себя домашним питомцем. Чёрт возьми, Огурец-братан был ужасен… он похож на культовую сильнейшую женскую роль. Пинал задницу, обзывался, собирал гарем и с лёгкостью угрожал маломощным персонажам в подчинении.       Шэнь Цинцю откинулся на подушки с пристальным тысячеярдовым взглядом и твёрдо решил, что вынужденное забытье было единственным ответом. Если бы кто-нибудь попытался ему что-то сказать, он бы этого не понял. Он был бы толще горы. Он не слышал зла, не видел зла и не говорил ни хрена плохого.       О, что это, он ведёт себя неприлично? Он понятия не имеет, о чём они говорят. Он всегда так делал, это было просто замечательно, правда. Это вовсе не неприлично. Воображаемый вопрошающий просто выдумывает. Шэнь Цинцю был не единственным. Они были неприличными. Вся их семья была неприличной. Как будто Шэнь Цинцю откажется от своего комфорта в этот момент. В любом случае, какое всё это имеет значение? Он скоро умрёт. Он может носить всё, что ему вздумается. Даже если это был древне-китайский эквивалент нижнего белья.