Последствия

Выстрел. Громкий, оглушающий, будто по всему телу проходится мерзкой вибрацией, пульсируя ужасающей мыслью в голове. Одной единственной. Потрясшей, будто впервые. Будто не было на руках крови и до этого, будто не видела она прежде человеческих ошмётков. Сбитое от бега дыхание. Шум в ушах. Всё ещё горячая капля стекает со лба, огибает нос и капает с подбородка на пол, тут же впитываясь в белоснежный ковёр. Пальцы, перехватившие чужое запястье мелко подрагивают, напрягаясь, будто всё ещё намереваются предотвратить нажатие на курок. По ним, так же, мелкими струйками, стекает горячая жидкость. Рука ослабевает, безвольно опускается вниз, а вместе с ней и ладонь, прежде державшая пистолет; где-то внизу слышится глухой стук. Тело тоже готово вот-вот свалится тяжёлым грузом, сползая по такой же белоснежной, как и ковёр, стене, оставляя разводы. Но Хильда, скорее рефлекторно, перехватывает его, сама чуть не завалившись под весом. Продолжая смотреть в выпученные глаза, девушка только отдалённо, будто через стену слышит голоса, какой-то неразборчивый шум. Сглатывает вязкую слюну и медленно отступает, когда несколько полицейских помогают ей усадить мертвеца на пол. Она дёргается, когда кто-то из коллег протягивает ей тряпку. Но кровь просто так, без воды и мыла, не ототрёшь, она останется на руках, делая их липкими, а запах железа будет каждое мгновение напоминать о произошедшем. В последний раз взглянув на тело мужчины, она отвернулась, встречаясь с пристально смотрящими на неё глазами. — Я в норме. В очередной раз плеснув себе воды на лицо и, взглянув в зеркало, дабы убедится, что там ничего не осталось, она ловит в отражении взгляд бывшего напарника. Джейкоб пристально наблюдает за ней, то ли с недоверием, то ли со скептицизмом. Сложил руки на груди, подперев стену в своей привычной манере, согнув одну ногу в колене. Девушка вздыхает, облокачиваясь о раковину, ещё раз повторяет то же самое, но голос всё равно ломается. Слегка, но трудно не заметить. Не было такого никогда, это не правильно, не должна она так реагировать на смерть спустя пять лет службы. С другой стороны, ещё никто не вышибал себе мозги в сантиметре от неё. — Как скажешь, — Джейкоб отводит взгляд. На этом их диалог и должен завершиться, в самом деле, кто она ему, чтоб парень указывал, что правильно, а что нет? Он промолчал, когда она стала работать под прикрытием, ни сказал ни слова, когда в очередной раз, несколькими неделями ранее, навещал её в больничной палате, видел побледневшую кожу и будто вечный страх в глазах, постоянное ожидание, молчал, и лишь наблюдал со стороны. Вот только Хольмберг дрожит, и будто сама не замечает, что стоит ей сделать шаг, и она тут же рухнет, не удержавшись на ногах. Пялится на собственное отражение, но и то не видит, смотря сквозь. И от этого зрелища в груди что-то переворачивается. — Нам пора. Уайт говорит это как ни в чём не бывало, подходит ближе к девушке. Положив руку на плечо, почти незаметно сжимая, тихо спрашивает: — Сама до дома доберёшься? Как обычно ожидает услышать привычное, будто снисходительно брошенное, «естественно», или же, более высокомерное, с нотками грубости, «а ты как думаешь?». Однако девушка молчала, будто собираясь с мыслями, пальцем водя по мокрому мрамору, собирая отдельные капельки в небольшую лужицу. Наконец выключив кран и смахнув прилипшие прядки волос со лба, по привычке стараясь заправить те за уши, она развернулась к парню, как-то вымученно бросив взгляд вверх. Повела плечами, будто избавляясь от чего-то, что всё это время мешало, она лишь бросила короткое: — Не знаю. Схватив её за предплечье и неразборчиво, однако очень зло бубня себе что-то под нос, парень вывел совершенно несопротивляющуюся, напоминающую игрушечную в этот момент девушку на свежий воздух, ведя прямиком к припаркованной неподалёку машине. Хильда лишь следует за ним, покорно молчит, хотя никогда не позволила бы какому-то придурку обращаться с собой подобным образом. Вцепилась бы во что-нибудь, или начала отбиваться, бросаясь колкими словечками, уж Уайт то знал, как оно. — Хольмберг, ты не посмеешь убить нас обоих, — высоким голосом, передразнивая, произносит Джейкоб, заприметив, как девушка открывает дверцу машины, норовя сесть на водительское, но та в ответ лишь непонимающе смотрит на вновь помрачневшего парня, так что тот просто отмахивается. — Давай на пассажирское. Его пальцы с силой вцепляются в руль, он, выезжая, мельком косится на девушку. От недавнего шока, кажется, не осталось и следа, та вновь держится достойно, даже не моргает чаще положенного. Ровная осанка и чуть приподнятая голова. Она спокойно смотрит вперёд, Джейкоб бы и не поверил, что всего несколькими минутами ранее та тряслась как осиновый лист, если бы собственными глазами не видел. Она всегда, сколько он её помнил, была такой. Вечно какая-то непреступная и закрытая, смотрит перед собой, о чём-то задумавшись, только сиди и гадай, о чём именно, не единый мускул лица не выдаст. — И зачем это всё? — произносит он на выдохе, будто к самому себе обращается. — Мы приблизились ещё на шаг к разгадке дела, неужели вам стоит это объяснять, сержант Уайт? Конечно, ценного свидетеля потеряли, но… — Ты же знаешь, что я не об этом. Невыносимо длинная пауза. Если бы не шум города, она бы точно превратилась в неловкую. Парень мельком поглядывает на Хильду, а та только рот время от времени приоткрывает, набирает побольше воздуха, будто сказать что-то хочет, но в последний момент передумывает, одёргивает себя и всё повторяется. Всё же не выдержав, девушка обхватывает себя руками, не в силах больше играть безразличие. — Я так захотела. Она отвернулась к окну, подперев щёку кулаком, а это означало, что из неё больше и слова не вытянешь, однако Джейкоб больше не собирался просто наблюдать, будто ожидая чего-то. — Тебе ведь и самой это не нравится, — развернув машину через сплошную, на что получил множество возмущённых сигналов, он продолжил, вновь посмотрев на даже не шелохнувшуюся Хильду, — так почему? — Ну и куда мы теперь едем? — вместо ответа, ровным голосом спрашивает девушка. — Ко мне, — даже без колебания ответил Уайт, хотя секундой ранее и сам не знал ответа на этот вопрос. Самый обыкновенный дом, с самым обыкновенным, в какой-то степени даже банальным интерьером внутри. Ничего примечательного, лишнего, то же можно встретить в сотне других жилищах американцев среднего класса, но Хильда всё равно с интересом рассматривает каждую вещицу и чувствует небывалый ранее уют. Даже в собственной квартире она не ощущала такого спокойствия. — Диван полностью в твоём распоряжении, — слышится сзади, и девушка оборачивается на голос, — там одежда лежит, чистая, тебе бы переодеться. На униформе действительно виднеются уже засохшие капли крови, а ткань на спине неприятно липнет к коже. Найдя под подушками пару мятых футболок, пахнущих порошком и пылью, она покосилась на копавшегося в кухонных шкафчиках Джейкоба и, недолго думая, стянула с себя одежду. Тот успевает вовремя отвернуться, боясь увидеть то, что никогда себе не представлял, иногда думая о ней — изуродованное шрамами тело, так некрасиво смотрящиеся на бледной коже. Они совершенно ей не идут, не вписываются в когда-то идеальную картинку. Внешне она уже давно не такая, как прежде; не было больше румянца, хоть и холодных, однако наполненных жизнью глаз, не было и длинных, густых волос, она обрезала их, будто для вида оставив несколько сантиметров. Чашки в шкафчике уже давно покрылись лёгким слоем пыли, в отличие от парочки стаканов для алкоголя. Тот глянул на развернувшуюся картину, впервые за несколько лет почувствовав что-то на подобии стыда. Но тут же отбросил эти мысли и всё же обернулся, только на секунду успев бросить взгляд на оголённую спину, тут же исчезнувшую под тёмной тканью. Футболка старая и растянутая до неприличия, но смотрится на Хильде слишком хорошо, даже лучше, чем на нём самом в первые дни после покупки. Девушка, даже не глянув в его сторону, села на диван, аккуратно так, плавно, сцепила руки в замок, положив те на колени, даже на спинку не облокотилась, сидит, смотря перед собой, будто на собеседовании, ей богу. И только после того, как парень поставил перед ней дымящуюся кружку с чаем, она благодарно улыбнулась. Легко так, еле приподняв уголки губ. Чистейшая формальность. — Может, чего погорячее? — достав из импровизированной нычки под диваном бутылку с тёмной жидкостью неизвестного, из-за отсутствующей этикетки, происхождения, парень вопросительно выгнул бровь. — В другой раз. Не сказав ничего более, Хильда, еле касаясь губами краёв чашки, аккуратно сделала небольшой глоток, почти незаметно сведя брови, видимо, обожглась. — Чего бы тебе сейчас хотелось? Девушка растерянно моргает, неуверенно, даже как-то заторможено пожимает плечами, смотрит на него так по-детски невинно, что аж в груди что-то щемит, а сердце ходуном заходится. — Может, — он делает неопределённый жест рукой, будто подталкивая на мысль, — хочешь прогуляться? Или, может быть, чего-нибудь сладкого? Или, — чуть более тихо, почти шёпотом, — просто поговорить? Хольмберг смотрит на него внимательно, будто пытаясь понять, для чего она здесь, слушает всё это, почему до сих пор не дома. Джейкоб видит, как сжимающие чашку пальцы чуть белеют, а глаза растерянно бегают по комнате. Дыхание учащается. — Чего ты добиваешься? — Просто хочу понять. Она продолжает упорно молчать и Джейкоб, сделав глубокий вдох, спрашивает: — Расскажешь мне о своей матери? В фигуре напротив, кажется, ничего не меняется, она всё так же ровно держится, никаких изменений на лице, однако вмиг напрягшиеся мышцы на руках видны слишком уж хорошо. — Нечего рассказывать. Она служила в национальной службе уголовного розыска и очень много времени проводила на работе, особенно в последние несколько лет перед смертью. Они с папой часто ссорились, так что она, считай, сбегала из дома, прикрываясь работой. В общем, в один из таких дней она и получила огнестрельное ранение и скончалась в больнице. Врачи даже до операционной не успели её довезти. — А отец? — Он, понятное дело, винил во всём себя. — По-твоему, он виноват? — По-моему, он слишком слаб, чтоб признать, что это не так, — резко поставив чашку, да так, что пара капель содержимого осталась на прикроватном столике, Хильда зарылась пальцами в волосы, и, уже чуть более тихо, продолжила. — Он всегда таким был. Кто-то может назвать это любовью, но он всегда потакал любой её прихоти и закрывал на всё глаза. Он и тогда был слабым. Ничего не изменилось. — Ага, — почти неразборчиво бормочет Уайт, не зная, что ещё сказать. Он растерянно прикасается к щеке, ведёт пальцами вниз, к подбородку. Надо бы побриться. Встаёт, намереваясь всё же достать идеально чистые, чуть ли не сверкающие стаканы, или, по крайней мере, один, однако схватившие его за рукав тонкие пальцы не дали больше сделать и шагу. — Останься ещё ненадолго, — будто слова выталкивать приходится. — Зачем это? — Сейчас мне бы хотелось этого.