Капли дождя стучали по оконному стеклу с такой силой, что, казалось, норовили и вовсе разбить его вдребезги. Редкие раскаты грома не делали ситуацию краше, усугубляя и так жуткую и давящую атмосферу. С каждым часом буря только усугублялась. Сильные порывы ветра то и дело валили старые, или же просто хилые деревья, вздымали в воздух кое-где валявшийся на дороге мусор, разнося тот по городу. Та же участь ждала и оставленные во дворах игрушки, да и просто забытые впопыхах вещи.
Многие этой ночью остались без света. Среди них была и Хильда. Забравшись на диван с ногами, она читала книгу с сомнительным названием "Просто как Боккюз", зажав в зубах фонарик, и всеми силами старалась не замечать творившегося за окном хаоса, временами всё же вздрагивая от очередного грохота, холодком проходившего вдоль позвоночника.
Книга по кулинарии, это, пожалуй, последние за что бы девушка взялась вечером, тем более выходной, коих у неё и так бывает крайне мало, однако обстоятельства и работа требовали именно этого. Хольмберг никогда не была сторонником французской кухни — в целом старалась как можно дальше держаться от всего, что хоть как-то связано с "домашними делами". Все эти странные сочетания вкусов и подаваемые соусы к каждому блюду, не говоря уже о лягушачьих лапках и улитках, не вызывали аппетит, как и вычурные, слишком уж кричащие названия, которые та еле произносила вслух. В тот момент она действительно искренне ненавидела французов и всё, что хоть отдалённо было с ними связано. Возможно, всему виной на днях пережитые курсы по ресторанному делу, что вёл средних лет мужчина с просто ужаснейшим акцентом и раздражающей её привычкой, говорить: «le temps c'est de l'argent», при этом похлопывая себя по нажитому за многие годы работы с едой животу.
А виной всему некий Жан Дэ Верле, несколькими годами ранее живший во Франции и управлявший небольшой кондитерской. По неизвестным причинам тот в срочном порядке переехал в США, где уже несколькими месяцами спустя открыл ресторан, а позже и целую сеть, популярность которой росла с каждым днём, принося Жану невероятных масштабов прибыль. Кредитов тот не брал, в наследство больших сумм не получал. Где он взял такие большие деньги — неизвестно. Информаторы уверяют, что рестораны — лишь отвлекающий фактор, однако более точной информации дать не могут. Жан с большой осторожностью относится ко всему своему окружению, не подпуская к себе никого ближе, чем того требовали бы рабочие отношения. Ничего другого, кроме как подойти к нему с совершенно иной стороны не оставалось, так что задание поручили Хильде. За легендой, она дочь одного из его знакомых, — что так же является агентом, удавшемуся подобраться к мужчине ближе всего — которая уж очень мечтает познакомится с таким потрясающим человеком, как мсьё Дэ Верле.
От чтения девушку отвлекает еле слышный, из-за непогоды, стук в дверь. Тут же напрягшись и отложив ненавистную литературу в сторону, Хильда прислушалась, надеясь, что ошиблась. Однако звук повторился с ещё большей силой, более настойчиво. Вместо того, чтобы ждать, когда к вашему лицу приставят ствол, продумайте в голове ход действий сегодня. Эту простую истину девушка запомнила уже давно. Достав из прикроватной тумбы заранее заряженный пистолет, она медленно прошла в коридор, вслушиваясь в каждый шорох, не смея отвести глаза от злосчастной двери, скрывавшую за собой ночного гостя, посмевшего побеспокоить её в такой час.
— Кто там!
Но в ответ услышала, как ей показалось, ещё более громкий, чем предыдущие, раскат грома. На не сгибающихся ногах та подошла ближе, аккуратно заглядывая в смотровой глазок, однако кромешная тьма не давала разглядеть стоящего по ту сторону человека. Щёлкнув замком и резко распахнув дверь, девушка вскинула руку с оружием, отступая назад, приготовившись стрелять. Включила фонарик и тут же осеклась, увидев перед собой лицо брата. Тот жмурился, одной рукой прикрываясь от слепящего его света, другой же держал у уха телефон. В доме тем временем звонил её собственный.
— Похоже, кто-то сегодня не в духе, — сказал парень, сбрасывая вызов. — Не спрячешь железку? Мне как-то не по себе.
Нервно выдохнув, девушка опустила пистолет, поставив тот на предохранитель и резким движением сунула за пояс. Злобно глянула на переступившего порог Кая, поглаживая ободок кольца, только бы не дать себе сорваться. Парень хорошо знал этот взгляд, именно им награждала его сестра, когда тот разбивал мамины любимые чашки, когда они были детьми, или же, будучи подростком, воровал у отца алкоголь.
— Каким легкомысленным придурком был, таким остался! Почему не постучал, как договаривались!? Два раза, с интервалом в три секунды. А если бы я выстрелила? Но самое главное, какого чёрта ты не предупредил, что приедешь!?
Повисшее молчание Хильда действительно могла бы растолковать как раскаяние, если бы не знала стоявшего перед ней человека. Казалось, ничего не могло пристыдить его, он почти никогда не признавал вину, до последнего настаивая на своём, будто баран, упёршись, оставаясь на своей позиции, и никакие силы не в состоянии сдвинуть его с места. Частенько ему доставалось от отца или же старшеклассников, которым тот осмелился высказаться в лицо, наплевав на почти метровую разницу в росте. Что уж говорить о пубертате, когда тот, выключив голову, совершал какую-нибудь беспросветную глупость, вроде вскарабкивание на очередную крышу, го́ры выброшенной арматуры или же съезжание с крутого склона на скейте, совершенно не думая о последствиях. Хильда до сих пор помнила, как ухаживала за братом, когда тот валялся на кровати с очередным переломом. Однако же, такая безалаберность никогда не мешала ему добиваться всеобщего расположения. Ни у кого даже мысли не возникало, что он, к примеру, может быть плохим президентом школы, или же главой студсовета. И даже сейчас, в свои двадцать восемь, он умудрился стать одним из самых востребованных хирургов. Впрочем, в этом помогла и далеко не безызвестная в врачебных кругах фамилия. К Ингвару Хольмбергу со всего мира съезжались, как он любил говорить, «ходячие переносчики проблем», ради простой консультации, что уж говорить о многочисленных спасших жизнях.
— Как там говорил тот президент? Если хочешь нажить врагов, попробуй что-нибудь изменить? — он рассмеялся, глядя на даже не шелохнувшуюся сестру. — Так, ладно, кому-то явно не помешает немного вздремнуть, — и, подмигнув, добавил, — как и чашечка Молочного улуна, для профилактики.
— Врезать бы тебе…для профилактики.
Скинув обувь и дождевик, Кай юркнул в гостиную за девушкой, выуживая из рюкзака любимое печенье сестры, положив то на прикроватный столик. Забрался под плед и, устроив голову у той на плече, спросил:
— Что читаешь?
— У тебя с волос капает, — безэмоционально сказала Хильда, откусывая небольшой кусочек от выпечки. — Ты по делу или просто так?
— Так и знай, моя воительница, твои слова, как стрелы, ранят меня в самое сердце.
Приложив тыльную сторону ладони к груди, Кай с каким-то неразборчивым воплем свалился к девушке на колени, будто не был почти что тридцатилетним и не маловесящим мужиком. Поёжившись, она положила книгу тому на лицо, используя его в качестве подставки, и, как ни в чём не бывало, продолжила чтение, вновь включив фонарик.
Каждый раз при виде вот такого вот дурачащегося брата, на девушку, будто волной, накатывали воспоминания о детстве, когда не нужно было думать, что завтра может не наступить, ощущать на себе груз ответственности за человеческие жизни и читать идиотские кулинарные книги. Когда единственной проблемой была успеваемость в школе и заносчивость одногодок. Но вместе с тем в голове проносится картина мельтешащих врачей, покрытые кровью белые халаты, и голубые, прежде всегда смотрящие с любовью глаза, навсегда закрывшиеся в тот день, когда отец, очень быстро и тихо переговорив о чём-то с учительницей, забрал их с братом посреди урока, под недоумевающие взгляды одноклассников.
— Ты в порядке? — отодвинув книгу и заглянув девушке в лицо обеспокоенно спросил Кай.
— Устала.
Глаза к тому времени уже нещадно болели, однако Хильда старалась как можно упорней игнорировать сей раздражающий фактор, продолжая всматриваться в слова, стараясь усвоить хоть часть информации. Неизвестно, как долго они вот так вот провели в молчании, каждый занятый своим делом — точнее, лишь Хильда, Кай тем временем продолжал смиренно лежать у той на коленях, и вовсе не подавая признаков жизни. Дождь уже не так громко барабанил по крышам и припаркованным неподалёку автомобилям, а раскаты грома слышались реже, что не мешало им быть столь же оглушительными, как и несколькими часами ранее. В воздухе витала какая-то недосказанность, так что девушка, вздохнув, и, решив, что сделает этот момент ещё более неловким, тихо произнесла слова, которые, пожалуй, в последний раз говорила, когда они были детьми.
— Люблю тебя.
Не услышав ничего в ответ, девушка тихо закрыла книгу, и, отложив ту в сторону, поудобнее устроилась на диване рядом с братом, моментально засыпая. Спокойно спать, не пожираемая угрызениями совести и не видя свой повторяющийся раз за разом, уже который год, кошмар, она могла лишь когда Кай был рядом.
Моё первое дело по милому несуразно называлось "однопроцентники". Точнее, именно так его прозвали ребята, с которыми я тогда работала. Связано оно было с Нью-Йоркской группировкой байкеров, называвших себя "BANDIDOS MC", занимавшихся распространением наркотических веществ. К этому времени я почти год работала под прикрытием, и вот настал тот самый день. Мы должны были повязать их. Но всё изменилось, когда ФБР поступила информация, что "однопроцентники" раскрыли мою настоящую личность. Изначально принялось решение всё приостановить, однако провалить это дело, и тем самым плохо зарекомендовать себя не хотелось. Мало что изменилось, не так ли? Мне ничего не оставалось, кроме как настоять на его продолжении, с условием, что предстоящая сделка покупки товара совершиться на открытой местности, где за мной могли бы наблюдать и, в случае чего, прикрыть. Всё ещё не могу поверить, что меня допустили к заданию в тот вечер. Сложно сказать, что именно повлияло на окончательное решение: недостоверность информации, или же желание как можно быстрее закрыть это дело. В любом случае, цена такой ошибки оказалась более чем высокой. Бандиты настаивали, чтоб сделка состоялась в клубе. Шестеро парней позади и ещё человек восемь недалеко от главаря были по уши вооружены. Соображать нужно было быстро.
Всё происходило как в тумане. Может, виной этому мои силком стёртые воспоминания. Помню только, как мои резко открыли огонь. В носу ещё надолго засел резкий запах метала и пороха, а перед глазами и по сей день стоит кроваво красная картина, тот фарш, что остался от ещё недавно дышащих людей. Без жертв не обошлось и у нас. Одного застрелили, а четверо, включая меня, получили пулевые ранения.
Однако, сложнее, чем увидеть всё это вживую, было впервые нажать на курок, заглядывая в лицо человеку напротив. Ты будто выискиваешь в его чертах хоть какое-то оправдание своим действиям. А потом раздаётся выстрел. Он оглушает, а земля будто уходит из-под ног. Чувствуешь небывалую лёгкость, но это не облегчение, напротив, ты будто прямо сейчас готов свалится из-за упавшего на тебя груза. Но всё это приходит позже. Ко мне осознание произошедшего пришло лишь в больнице, после перевязки. Последующие несколько дней я пыталась внушить себе, что они были преступниками…были…знаешь, а ведь это самое жуткое.
Я пыталась убедить себя, что это правильно, что это и должно происходить с теми, кто подвергает опасности других людей. Но разве в таком случае я не в их числе? Этот вопрос мучал меня очень долго, не давал спать, есть, тренироваться — всё, за что я цеплялась раньше, всё, во что верила и к чему шла — всё исчезло. Но тем не менее, все последующие убийства давались легче, а действия при задержании становились твёрже. Ни о какой жалости и речи идти не могло. Вот только я продолжала просыпаться в холодном поту. Видела в зеркале кого-то другого. Это будто опустошало изнутри, делая меня настолько уязвимой, какой я ещё никогда не была. Понимание собственного бессилия злило.
Вот тогда я впервые смогла понять тебя. Я не простила, нет. Наверное, никогда не прощу.
