Только попадись мне

Из-под покрова тьмы ночной, Из чёрной ямы страшных мук Благодарю я всех богов За мой непокорённый дух.

Гнетущая, почти осязаемая темнота слегка рассеивается проникающим из окна тусклым сумеречным светом. Ни свечей, ни лучин, только скромное убранство комнаты, больше похожей на нежилую. Серые каменные стены, будто съевшие за день все солнечное тепло, отдают лишь безразличный холод. В этой стороне замка тихо, тут не снуёт прислуга и стража, она, по правде, почти пустует, несмотря на шикарный вид на вековой лес, к которому замок стоит могучей спиной. Тишину разрезают только звуки, доносящиеся со стороны кровати, где лежит хрупкое подростковое тельце. Лежит, не шевелясь, только мелко подрагивая плечами. И редко-редко всхлипывая. Нет, не от слёз, их не осталось уже, а из-за кровоточащего носа. Так и оставленный на животе, с заломленными за спину руками, будто старая сломанная кукла. Его светлая льняная рубаха порвана и задрана до груди, оголяя костлявую спину, а тёмные штаны спущены до середины бедра застёгнутыми. Голова с растрёпанными тёмными волосами всё ещё уткнута носом в плотное покрывало, отчего оно уже напиталось кровью, и дышать почти невозможно. Да и не хочется. Не хочется дышать и жить после случившегося. Не хочется встречаться взглядом и ходить по одной земле с надругавшимся над тобой человеком. Казалось бы, естественное желание, но абсолютно невозможное, когда вся земля до самого горизонта принадлежит ему. И куда ни беги, вернут, ещё и плетей всыпят вдобавок к случившемуся. В начале коридора шаркают чьи-то шаги, и почти безжизненно лежавший юноша вскидывается и отползает в самый угол кровати, заслонившись подушкой, будто щитом. Мягким и очень бесполезным щитом. Всё тело от резких движений ломит, пальцы на правой руке не слушаются вовсе. Дверь бесцеремонно распахивается, с грохотом ударившись о стену, за ней стоит низкий, дородный и лысый мужичок, с ведром воды в одной руке и каким-то тряпьём в другой. Он безразлично и даже с отвращением смотрит в угол, куда забился испуганный юнец. — Отец ждёт тебя на ужине, — ставит напротив кровати ведро, а тряпьё кладёт на неё. — Слышал меня? Аджа! — прикрикивает, и мальчик отмирает, кивая. Слуга презрительно хмыкает в сторону и, кряхтя, удаляется обратно в сторону жилой части замка. Юноша вдыхает, только когда шаркающие словно по самым нервам шаги совсем исчезают, будто и не было. И не заметил, что, пока неповоротливый слуга корячился, ставя объёмное ведро, не дышал совсем. Плечи всё ещё мелко дрожат, тело ломит, а в голове так пусто, будто всё, что там было, вытекло вместе со слезами. Жалость к себе и та кончилась. Сплошная пустота, которой ни конца, ни края, и уже кажется, и не будет тут ничего, всё выжжено и затоптано. Ветка иссохшегося дерева за окном надрывно скрипит, трескаясь, отчего мальчик крупно вздрагивает, прижимая к себе руки, и чувствует острую боль, но даже не пищит. Только смотрит на правую, ту, что совсем не слушается, и видит два неестественно выгнутых пальца. Торчат в разные стороны, будто ветка хрустнувшего дерева. Такие же тонкие, кривые и тёмные. Левая цела, если не считать алеющих следов чужого хвата на предплечье. Со слепой решимостью юноша вправляет оба пальца сразу, схватив и потянув. Вся рука заходится такой нестерпимой болью, что слёзы, казалось, уже кончавшиеся, вновь брызжут из глаз. Глотая рвущийся из груди вскрик, он прижимает руку к груди, не имея сил посмотреть, стало ли вообще лучше, и вдруг слышит чей-то шумный вздох. Шугается и снова вжимается в угол, страшно выпучив глаза. Но комната всё такая же пустая. Пустая, холодная и безразличная. Сердце вроде перестаёт бешено биться в груди, как юноша слышит ещё один громкий вздох и хриплый замогильный голос произносит: «Я могу помочь тебе».

***

Закат золотил белокаменные здания столицы, делая их похожими на золотые слитки, а небо окрашивал в цвета спелых ягод. Этакую красоту можно увидеть только на исходе лета, когда жаркие безветренные дни сменяются промозглой сыростью. Даже благородные дамы, редко выходившие куда-нибудь дальше внешней стены дворца, прогуливались вдоль торговых рядов за её пределами, чтобы полюбоваться. Дворец в столице Крифа — Эрване стоял к закатному солнцу лицом, поэтому последние уже не греющие лучи заглядывали во все выходящие на эту сторону окна. В одном из них, откинувшись на спинку стула и положив руки на подлокотники, сидел мужчина, и во всей позе его читалось невероятное напряжение. Окинув случайным невнимательным взглядом, можно подумать, что его терзают какие-то недобрые мысли, но глаза его закрыты. В распахнутых дверях его светлой, скурпулёзно прибранной комнаты появляется тёмная фигура и легонько шаркает мягкими подошвами сапог, отчего спавший на стуле мелко вздрагивает и широко раскрывает глаза. — Это ты, — шёпотом говорит он, потирая лоб большим и указательным пальцами, прячась от слепящих теперь лучей. — Тебе опять снились дурные сны, — так же тихо отвечает тёмная фигура. — Как тут без них? — уже громче говорит сидящий, разглядывая раскрытую ладонь. — Я могу… — начинает уже тёмная фигура, выходя из тени коридора и обретая более чёткие очертания, как её резко прерывают. — Нет! Варх’Гонн, ты пришел позвать меня на заседание совета, вот и зови. — И кто из нас телепат, господин советник? — шаман лукаво улыбается, оголяя свои тёмные, гниющие зубы, отступает назад в коридор и движется следом, отставая на пару шагов. По давно изученному маршруту из широких, освещенных коридоров в узкие и почти нежилые, оттого отдающие плесенью и сыростью. Молча пройдя несколько этажей вниз и не встретив лишних глаз, которые, наверняка, гуляют по городу и ловят последнее летнее солнце, Ансельм всё-таки оборачивается к шаману и уже куда задорнее спрашивает: — Как там наш строптивый друг? — прищурив раскосые глаза, отчего становится похож на лису. — Он… — глубоко вдыхает шаман, на пару секунд зажмуривши неестественно яркие голубые глаза, после чего шумно выдыхает паром и добавляет. — Замышляет что-то, от чего иногда его сердце трепещет. — Надеюсь, наши догадки не оправдаются, — заключает мужчина, и несколько этажей по винтовой лестнице они поднимаются молча. В небольшом помещении уже находятся двое, они кивают пришедшим в знак приветствия и продолжают изучать карту. — Командор, нам нужно больше доказательств возможности военного вмешательства, чтобы разворачивать подготовку к столкновению, — надрывно продолжает прерванную речь Эдвард. — Если это окажется фикцией или ошибкой, казна понесёт неоправданные потери! — его голос высокий, похожий на скрежет несмазанных петель. — То есть, господин казначей, потери казны вам важнее, чем потери человеческих жизней и земель, если доложенная разведкой информация подтвердится? — даже не дойдя до своего места, вклинивается Ансельм. — Советник, я понял вашу позицию ещё утром, моя с того времени тоже не изменилась, — фыркает в его сторону казначей. Они встречаются взглядами, но Эдвард не находит, что сказать. Или потому, что трудно спорить с человеком, который так презрительно смотрит на тебя сверху вниз, или потому, что к дверям подошёл виновник собрания — король Рагнар. Взявший утром право совета с королевой Астрид, вынашивающей наследника трона и пусть имеющей крайне стойкий и бойкий характер, но отправленной королём отдыхать и беречь себя и ребенка. — Господа, — приветствует король собравшихся, приблизившись к одному из пустых кресел. — Я вынужден согласиться с вами, Эдвард, — казначей победоносно подбирается на стуле и окидывает присутствующих презрительным взглядом. — И с вами, лорд-командор, — на что Брейн лишь вздёргивает бровь. — И, естественно, с вами, советник, — король многозначительно смотрит на Ансельма, пока казначей не возмущается своим скрипучим голосом. — И что всё это значит? — он явно не удовлетворен положением дел. — Мы не разворачиваем подготовку к столкновению с горцами. — Но, Ваше Высочество! — совсем по-детски восклицает Ансельм. — Но мы должны создать альянс с Солнечным Хребтом или Лозаром на случай если информация подтвердится, — повышает голос Рагнар, рассерженный тем, что его прерывают. — Этим займётесь вы, советник, и лорд-командор, — Брейн уже было раскрывает рот, чтобы возмутиться, но король опережает. — И я не потерплю возражений! И, командор, нам нужно больше информации от разведки. Я хочу знать, во сколько встаёт, где спит и кого трахает Ваграм, мне неважно, как вы будете доставать эту информацию. — Последнее как раз не составит особого труда, Ваше Высочество! — с деланной вежливостью усмехается Брейн, на что Рагнар только тяжело выдыхает. — Вам не кажется, командор, — опять игнорирует и имя и титул, — что вы слишком хорошо осведомлены не о том? — Брейн только фыркает и с трудом сдерживается, чтобы не закатить глаза. Дипломатические миссии — не то, что ему хорошо удаётся. Он прямолинеен, как двуручный меч и прост, как деревянная палица. Хитрость, полутона и интриги — это всё про Ансельма, он прекрасно справился бы и один. Пока Король обсуждает с казначеем приоритеты нынешних трат казны, Брейн не влезает совсем. Эдвард пусть и бывает мерзок до умопомрачения, но считать золото, серебро и кредиты никто лучше него не умеет во всём Крифе. Блуждая взглядом по комнате от стола, застеленного картой, до окна, в котором теплятся последние лучики почти зашедшего солнца, Брейн замечает Ансельма. Правда, слишком часто в последнее время стал заострять внимание на мальчишке. Причём, не в негативном ключе. Он сидит ровно, совсем не шевелясь, и пристально смотрит куда-то сквозь разговаривающие фигуры, явно обдумывая что-то своё и, возможно, очень далёк сейчас от этого места. Возможно, тоже думает, что с этим делом справился бы и без здоровенного вояки рядом? Он будто бы в трансе, только поламывает пальцы. Брейн ловит себя на мысли, что не язвящий и не вынюхивающий Ансельм выглядит будто моложе. Точно моложе, потому что не морщится, и вечная морщинка между его бровей разглаживается, делая его совсем юным и свежим. Если бы командор по молодости заделал-таки себе наследника в перерывах между первыми военными кампаниями Рагнара, то он был бы не сильно моложе Ансельма.

***

Вечером в столице безопасно, но мрачно. Из-за особенностей климата в это время года, как только заходит солнце, сразу становится сыро и холодно, люди прикрывают цветастые одежды серыми плащами и превращаются в почти однородную массу. Не отличить, кто сейчас идёт впереди тебя: мужчина или женщина, бедняк или богач, торговец специями или лорд. Многие в это время суток пользуются возможностью скрыть лицо в глубоком капюшоне и, оставшись неузнанными, сходить к любовнице, или в бордель. Именно у борделя Руна вечером самое большое столпотворение серых длинных плащей. Торговец удовольствием берёт непомерную плату за услуги своих подчинённых, но гарантирует полную анонимность и приватность. У Руна не шпионят и не выведывают тайны. Там можно действительно расслабиться и получать удовольствие. Возможно, это главная причина популярности белого, похожего на храм древнего бога, строения у серых плащей, стекающихся сюда со всего города. — Вас примут в кабинете, милорд, — тоненьким голоском почти шепчет невысокая полногрудая барышня вошедшему мужчине, тот недобро щурится, не снимая капюшона. — Мне было велено встретить вас в это время и проводить к господину, милорд, — поясняет она, чтобы не навлечь на себя гнев гостя. Барышня провожает мужчину, так и не снявшего свой капюшон, по широкому тускло освещенному коридору с обилием запертых деревянных дверей. Раньше, захаживая в гости к хозяину или его работницам, он ни разу не бывал в месте, которое назвали «кабинетом». Но и такими услугами Руна он раньше не пользовался. Девушка оставляет гостя у двери, откланявшись, и мужчина не стуча распахивает тяжёлую, но не то что не скрипящую, а вообще не подающую каких-либо звуков, дверь. Будто толкнул тяжёлый сгусток воздуха, не более. В небольшой комнате приятно пахнет благовониями, чем-то пряным. В центре стол с ворохом каких-то писем и два стула по разные стороны от него, у стен большие шкафы с книгами и ни одного окна, свет только от свечей на столе. Рун стоит у стола и внимательно что-то разглядывает сразу в нескольких кусочках бумаги. Он не замечает гостя, поэтому с первым же его стукнувшим о пол шагом резко вскидывает голову, испугавшись, и даже хватается за ручку кинжала в ножнах на поясе. — Какого дьявола ты крадешься, как мышь, Брейн? — говорит хрипло, будто со сна. — А ты ждал убийцу по твою душу? — со смешком интересуется гость. — Вроде того, знаешь ли, — кивает на стул около стола и всё так же внимательно продолжает разглядывать бумаги: какие-то уже пожелтели от времени, какие-то просто выглядят так, будто по ним прошелся табун лошадей. — Когда ты успел нажить врагов? Шлюха откусила какому-нибудь лорду яйца? — Брейн усаживается и ещё какое-то время ёрзает на мелковатом для крупного мужчины стуле, ожидая смеха в ответ, но Рун не спешит веселиться. Он серьёзно смотрит перед собой и немного щурится, а всё его лицо выражает такую напряженность мыслей, какая не всегда бывает у членов совета, решающих важнейшие дела королевства. — Я долго думал, что мне делать с той информацией, что я получил, — он усаживается напротив своего гостя и откидывается на спинку, смотря всё так же: куда-то сквозь, будто просто рассуждает вслух. — Но раз мой клиент сам лорд-командор, то в более надёжные руки я вряд ли её передам. — Не томи уже, — подбирается Брейн. — Всё началось с мыслей о том, как мне найти такого же метиса? У Ансельма раскосые, немного узкие глаза, совсем не как у местных, и эти чёрные брови вразлёт… Совсе-е-ем не как у нас… Мои люди начали искать в деревнях на границе, там часто случаются браки с чужеземцами. — То, что его мать загуляла с кем-то не из местных, я понял давно, — Брейн немного злится, не любит долгих расшаркиваний. — Больше тебе скажу, мать Ансельма, наверняка, тоже не из Крифа, а дикарка, но это не главное, — он поднимает вверх ладонь, показывая, что сейчас не время для вопросов — Главное, кто его отец, — он удовлетворённо усмехается, завидев, как вверх вздёрнулась одна командорская бровь. А дальше томит, будто набивая цену. Молчит, покусывая нижнюю губу, а отразившиеся в глазах огоньки свечей пляшут немного зловеще. — Я должен доплатить? — разрывает тишину своей догадкой Брейн, но хозяин борделя только обиженно хмурится, становясь на пару секунд совсем юнцом, несмотря на все накопившиеся с годами морщины и складки. — Наш дражайший советник — бастард одного горного князька, — заключает он тихо, на грани шепота. Глаза командора на секунду стекленеют, а сердце будто пропускает удар и со свистом падает куда-то вниз и, когда уже касается дна, встрепенувшийся мозг начинает бурную деятельность. Сопоставляет факты со всеми подозрительными выходками, и теории одна хуже другой заполоняют голову. Вспоминается и внезапное появление из ниоткуда с шаманом, который чудесным образом вылечил смертельно больную королеву, чем заслужил благосклонность короля. Вспоминается кинжал, блестевший в голенище сапога. И главное — явное желание склонить короля к войне. — Но всё не так просто, друг мой, — отзывается Рун на напряженное молчание. И он начинает рассказ, максимально опуская подробности своих методов и всегда говоря «я», будто самолично бегал между трактов и шляхов в грязи, расспрашивал пьяниц, шлюх и всезнающих столетних бабок. Рассказывает долго и вдумчиво, во всех деталях и подробностях, к концу монолога этих деталей становится даже больше, чем самой сути. Увлекательная история, в духе сказок о приключениях. Только вот что должно было произойти под крылом князя, пусть и мелкого, чтобы мальчишка-бастард через полстраны сбежал сначала к матери-оборванке в Свободные земли, а после очередной стычки Зурта с Крифом на этой территории и вовсе подался к последним? Не обратно в замок к отцу, на наследство от которого пусть и не имел права, но явно был бы чему-то обучен и отправлен работать или служить не в последнее место. Вместо этого мальчик проделывает путь, который по силам не каждому взрослому. Командор и не такие чудеса видел самолично и слышал от подвыпивших солдат, конечно. Но. — А причем тут убийца по твою душу? — спрашивает Брейн после того, как хозяин борделя заканчивает рассказ о своём расследовании. — При том, мой друг, что после его побега начали умирать люди, которые имели отношение к юному бастарду. Все, кто видел его достаточно близко, чтобы опознать, — Рун протягивает клиенту несколько свертков, которые оказываются врачебными заключениями, написанными на языке горцев. Замысловатая вязь символов читается плохо из-за отвратного почерка писавшего, но ключевые слова разобрать можно. Нянька, тренер, учитель. Кто-то отравлен, кто-то задушен в своей постели, кто-то пропал и был найден изувеченным. — А откуда этот князёк вообще узнал, что мальчишка, рождённый в Свободных землях, его сын? — Он был рождён не там, — мелко кивнул Рун, понимая важное упущение в своей длинной истории. — Его мать была пленницей из Свободных земель, понесла от князя, а после родов её сослали обратно, чтобы было поменьше огласки, у них не принято изменять женам, это позор. — Твои люди её нашли? — Брейн кладёт свёртки обратно на стол. — Конечно, покойники особо не прячутся, — совсем зловеще поясняет он, отчего по телу командора разбегаются неприятные холодные мурашки, будто озверевший бастард уже занёс над ним клинок, который хранит в широком голенище своего сапога. — Стой, — взбунтовался-таки разум. — Если все, кто имел отношение к мелкому бастарду, умерли, как ты можешь утверждать, что советник — он? — Не могу, тут ты прав. У меня есть только догадки, свидетельства очевидцев и, — Рун снова тянется к столу и копошится в ворохе бумаг, доставая оттуда сложенный вчетверо листок и скрученный кусок холста. — Пара портретов мальца, один из них перерисован моим человеком, а другой вырезан из картины. — Хорошо, — Брейн берёт и видит на куске холста лицо совсем маленького мальчика, а на листе угольный рисунок юноши лет шестнадцати. В явно наспех набросанных линиях угадываются знакомые черты, но недостаточно, чтобы стать безапелляционным доказательством. — Если всё так, то кто его отец? — Его отец — Егиш из рода Мирзо, а мальчика, сбежавшего от него больше семи лет назад, зовут Аджа. Брейн откидывается на спинку все ещё неудобного стула и смотрит перед собой, как до этого смотрел Рун: будто сквозь. Потому что смотрит он на самом деле куда-то в себя. Неприязнь к советнику сильна, и хотелось прямо сейчас кинуться с докладом к королю, который к выходцам из Зурта питает стойкую неприязнь, если не ненависть, и точно вышвырнет такового из дворца. Но прямых, неопровержимых доказательств того, что Ансельм — Аджа, он не имеет. Есть только очень расплывчатая история, подкрепленная слухами и рассказами. В конце концов, мало ли на свете чернявых мальчишек с диким разрезом глаз? С другой стороны, Брейну плевать, откуда родом советник, казначей, епископ, да и сам король, который тоже бастард, пока все они работают на благо королевства и простого народа. Но действительно ли Ансельм преследует цель блага? А если он заслан убить короля? Или учинить переворот? Из раздумий Брейна выдёргивает тяжёлый вздох Руна. — Думаю, я должен вернуть задаток… — Брейн усмехается в ответ и отрицательно качает головой: слишком много народа трудилось, чтобы собрать воедино эту историю, пусть даже окажется, что она не имеет отношения к советнику.