динозаврики.

Стриж терпеть не могла, когда ее кто-то понимал. будь то Немец, с которым она знакома дольше, чем помнит себя, родной брат или случайный знакомый, треплющий языком под крутым градусом. каждый раз, когда кто-то произносил проклятое «вот понимаю я тебя», где-то происходила авария на атомной станции, тонкие, зачастую разбитые губы растягивались, трескаясь, в неприятную, надменную и абсолютно фальшивую улыбку. Немец, глядя на это холодное, полное надменной жалости выражение лица, говорил, что оно будто целиком сложено из осколков, которые только тронь – порежешься, заразишь кровь ядом и помрешь в мучениях. Стриж в такие моменты или уходила в себя с головой, думая, что с такими «понимающими» дел больше иметь не стоит, и тогда глаза ее будто серели еще больше, принимая нечитаемую эмоцию, словно становясь густым туманом или пластом стали, или начинала злиться, но злость ее никогда не была похожа на злость брата, она никогда не была яркой вспышкой, она всегда ассоциировалась у других с холодным скальпелем, лезвием, ножом, которым Стриж с завидной смелостью резала и потрошила чужие души, вытаскивая на свет под изучающий взгляд весь страх, весь гной, все внутренности; она не раз доводила других до слез или приступов, которые потом небрежно и, словно нехотя, гасила, зашивала внутренности, гной и страхи обратно старой ржавой иглой, наплевав на образец, куда-то под ключицы, ребра, горло. в затхлом мире Стрижа не мог существовать факт того, что ее кто-то понимает по одной простой причине: тот, кто действительно понимал ее, кому она доверила себя «от» и «до», когда-то исчез, укрывшись за двумя метрами сухой выжженной земли и венками из маков с кроваво-красными опавшими лепестками. вообще-то, справедливости ради, стоит сказать, что к нему привязываться Стриж никогда не хотела, впрочем, как и к любому другому человеку; такое было просто недопустимо для нее, невозможно, это было табу, которое она сама на себя наложила, когда рвала все контакты и связи, не имея при себе ничего; но, рискнув, Стриж доверилась, открылась, привязалась намертво и проиграла самой себе, своим принципам. его смерть отколола от нее какую-то несоизмеримо важную часть, спокойные сны и способность открываться, оставив после только кошмары с повторяющимся сюжетом, тяжелое, неподъемное чувство вины, бессонницу и звенящую пустоту, которую Стриж попыталась заткнуть криком в никуда, алкоголем и ножом, легко резанувшим по горлу. попыталась заткнуть, затянуть, задушить ядовитой, отравленной кровью, собственной болью – хоть бы не лишиться способности чувствовать, лишь бы не исчезнуть, не потерять себя окончательно среди миллионов звезд. Стриж стабильно теряет себя раз в пару дней и решительно терпеть не может, когда кто-то пытается залезть ей в душу. Стриж переживает свои трагедии в одиночку, если не сказать в одиночестве, потому что когда-то давно была права, когда рвала все контакты и связи, потому что недавно оступилась, расправила тонкие костлявые руки на распятии, к которому ее безжалостно и жестоко, но, кажется, по-своему справедливо прибила реальность. этот крест имени Буревестника – личное проклятие, собственная страшная сказка, повторяющийся сюжет кошмаров Стрижа; это бремя, которое та будет нести на болезненно-белых, угловатых плечах до тех пор, пока не проржавеют и не сломаются гвозди на распятии; пока не остановятся бешено кружащиеся в темноте в беспокойном напряжении в абсолютной тишине звезды; пока скорбь и вина, колючие, как терновник, не перестанут царапать душу поминутно; пока весь гной не выйдет из старых ран, и эти раны не затянутся. Стриж вплетает в полуседые косы полевые цветы, и это значит, что у нее все еще все исходит болью; значит, что в пыльном мире Стрижа, где только волны разбиваются об острые камни и расстилаются по песку, укрытые маревом ночи, сильнейшего ветра и стеной затяжных ливней, все еще нет места для человека, которому она бы доверила этот мрачный, пахнущий солью и ночным духом мирок. кажется, что где-то на острых камнях, где-то высоко, должен быть маяк, мягкий свет которого рассек бы и тучи, и туман, и ночь. он действительно там есть, в нём до сих пор тихо скрипят пыльные половицы и открывается невероятный вид на берег, но Стриж предпочла забыть о нем, вымочить все спички, чтоб не возникало горькое желание укрыться в полутьме, зажечь лампы и переждать полюбившийся штром. Стриж вплетает в полуседые пряди полевые цветы, и это – символ скорби, который ни с чем не спутаешь. символ скорби по одному человеку, всегда бесстрашно рассекавшему туман и грозовые облака, которые будто следовали за его высокой фигурой длинным шлейфом. символ скорби, которым Стриж сначала категорически отказывалась венчать русоволосую голову. она повторяла «нет» сотню раз на дню, иногда срываясь на крик и чувствуя, как нервная система медленно, но необратимо сдает позиции, царапала плечи в беспокойных метаниях и усилием воли сдерживала непрошенные слезы, гнала всех от себя прочь, плевалась ядом и колючими фразами на любые слова поддержки и утешения, а потом просто уснула на кухонном стуле, неудобно подвернув к себе худые ноги; уснула, забывшись, после трех почти бессонных ночей, а проснулась чуть ли не другим человеком. она выцвела: кожа приняла ныне перманентный болезненный цвет, сквозь нее можно было разглядеть почти любую вену; неаккуратно, в спешке коротко обрезанные пряди разлетались в стороны, в этой копне нельзя было узнать длинные волнистые пряди. под глазами залегли синяки, без которых сейчас Стрижа представить просто невозможно, а серые глаза словно умерли отдельно от тела; они застеклянели: то ли превратились в лист стали, то ли радужку затопил густой туман, такой, что бывает рано утром на берегу моря или закрывает горящий Сайлент Хилл. во вселенной Стрижа доверить себя кому-то без остатка – значит, доверить человеку все свои слабости, связать руки накрепко бескрайним доверием. увы, Буревестник мертв, и Стриж терпеть не может, когда кто-то говорит о понимании.